Элитарная муза

Катя красивая — это неоспоримый факт. Любой. При свете луны у озера, в жёлтом, дрожащем свете настольной лампы мастерской в ДК, в тусклом отблеске экрана старенького "Филипса". Со всеми этими её баночками, скляночками, ворохами бумаги и краской, размазанной на щеках. Зима старается не слишком откровенно залипать, когда Катя небрежно трёт лицо запачканной рукой, и яркая полоска синего тянется от пары родинок над нижней губой к самому глазу. Пальцы чешутся стереть эту краску, найти лишний повод коснуться. Но Зима знает: нельзя. Не по-дружески это. Даже хуже.

По-пацански непозволительно.

Остаётся только крепче сжать в руке бутылку тёплого пива и гнать от себя мысли всеми возможными способами. Но в голове крутится одно и то же, раз за разом. Хочется самому себе треснуть по лбу, чтобы образы перестали маячить перед глазами. Хочется встряхнуть сидящую на полу Катю, склонившуюся над очередным наброском, совершенно не замечающую внутренние терзания. Хочется опуститься рядом прямо на расстеленные ватманы, зацепиться взглядом за её растерянные карие глаза и утянуть за собой — хоть на свеженарисованный плакат. Он бы извинился за испорченную работу, отмывал с неё пятна краски... только бы она позволила быть ближе. Хоть чуть-чуть. "Размечтался", — зло усмехается про себя Зима, прикусывая губу и делая глоток. Пиво помогает — но ненадолго. Стоит Кате стянуть верх комбинезона и завязать его вокруг талии, оставшись в тонкой майке, белой, как снег, обнажающей тонкие плечи и изящную линию шеи, как Вахит мгновенно теряет весь внутренний хрупкий баланс. Он отворачивается. По телу проходит нервная дрожь — горячая, жгучая, как в лихорадке. Но самое страшное — он знает: запомнит это навсегда. И линию её шеи, и родинки на ключицах, и изгиб узких лопаток. Если закрыть глаза — увидит, как вспышку, ярче любой звезды. Хотя к звёздам Зиме никогда не было дела. А вот к Кате — очень даже. Но такое в их мире не прощают. Ни в ментовке, ни на районе. И Катя, он уверен, тоже не поймёт. Она ведь — светлая. Чистая. Художница, мечтательница, как из книжек. Ей нужно что-то красивое, возвышенное — а Зима умеет только защищать, быть рядом и терпеть, молча, глупо, упрямо. Он простой, как заводская гайка. Кате нужна муза. А не мужик с прокуренными лёгкими и побитыми кулаками. На музу он не тянет. Совсем. Он — тот самый, кто подставит плечо в драке, прикроет собой, сбегает за уксусом, если снова разъест пальцы краской. Но романтики в этом — ноль. И когда Катя, упрямо поджав губы, спорит с ним, стремясь быть выше, старше, свободнее — он снова и снова сдаётся, словно в первый раз.

Каждый. Гребаный. Раз.

Вот и сейчас не сопротивляется, когда Катя просит помочь нарисовать новую афишу для их видеосалона. И не спрашивает, зачем ей такие тонкости. Просто сидит рядом, как пёс, натянуто улыбаясь, и лишь краем глаза наблюдает, как она сжимает в тонких пальцах кисточку. И снова это чувство подступает к горлу — как в тот вечер, когда он в первый раз посмотрел с ней «Титаник». Только плакал он не о замёрзшем Джеке. Он плакал о себе. О том, что у него — никогда — не будет такого шанса. Не будет сцены признания. Не будет света. Только жалкие крохи, украденные у чужого счастья. И он никогда не скажет ей: "Нарисуй меня так, как своих французских девушек". Хотя как же он мечтал бы. Всё бы отдал за это. Но Вахит правда не в ладах с болтовнёй. Вот вообще. Все эти разговоры о высоком, бесчисленные споры - по-ле-ми-ка ебанная, - заставляют виски гудеть и в конце концов послушно кивать головой. Благо, интерес изображать никогда не приходится. Вахит с невиданной жадностью ловит каждое слово Кати. Но ему всё равно стыдно за это: нескладный язык, дурацкие формулировки, идиотские фразы. Лучше бы Катя насмехалась над ним по-злому, а не смотрела мягким взглядом с широкой искренней улыбкой. Так бы было проще её… не любить. Но не получается. Если бы Вахит мог, он бы выбил это проклятое чувство из себя. Вот только не выходит. Как бы ни старался, его тянет магнитом к порогу Катиной каморки в ДК. Так же как и тянет во время вечерней прогулки накинуть куртку на дрожащие плечи, сделав вид, что ничего не происходит. Как просыпается желание защитить, стоит им нырнуть не в ту подворотню. Как хочется притащить какой-нибудь жирный крем, стоит услышать тихое: «Опять все пальцы разъело». — Блин, — ругается Катя, вырывая Вахита из вязких мыслей. Он моментально вскидывается, оставляя бутылку набившей оскомину «Балтики тройки» на стол, и делает шаг к ней. Настоящий сторожевой пёс. — Что такое? — осторожно спрашивает, обходя раскиданные на полу наброски. — Да так… царапина, — отмахивается Катя. Сколько раз это слышал Зима? Да таких чисел просто не существует. В ответ Вахиту хочется только закатить глаза да потрепать макушку, но вместо этого он перехватывает её ладонь, старательно игнорируя пробежавшие по коже мурашки, и поворачивает к свету, замечая капельку крови на пальце. Из груди всё-таки вырывается тяжелый вздох — Катя тут же пытается высвободиться. Вахит усиливает хватку, позволяя себе ненавязчиво провести большим пальцем по коже. — Аптечка-то у тебя здесь есть? — Угу, — мычит Катя, таща палец в рот, — В шифоньере посмотри. Вахит послушно поднимается, идет в соседнюю комнату и принимается шариться по полкам. Проще сказать, чем сделать - у Кати тут такой бардак, просто чёрт ногу сломит. Приходится хлопать скрипучими дверцами, параллельно придерживая широкой ладонью непонятные свёртки. Вахит привстаёт на цыпочки и тянется к верхней полке, задевая свернутые в рулон ватманы. Исписанные бумаги как назло падают на линолеум с рисунком “ёлочки”, и от страха что-нибудь испортить у парня вспыхивают щёки. Он тут же опускается вниз, собирая дрожащими руками рассыпавшиеся листы. Пока наконец не обращает внимание на содержание. Сердце пропускает удар и отдается в уши громким стуком, да так, что Вахит не слышит шагов за своей спиной. — Она тут. Внизу, — Катя буднично дёргает за ручку нижней дверцы и резко замирает в страхе. Вахит почти не слышит её. Самыми кончиками пальцев ведёт по угольным штрихам и тут же отдергивает руку, вспоминая, что может смазать рисунок. Так странно видеть себя… на бумаге. Это совсем не похоже на фотографии - даже не близко. У Вахита от фотографий не замирает сердце и не спирает дыхание. Он откладывает лист в сторону, обнаруживая за ним следующий. И снова он - Вахит. Сотканный из ярких пятен, брызг краски и резких линий. Такой разный и везде узнаваемый. Ноги начинают ныть от долгого сидения на корточках, но страшно лишний раз двинуться. — Ты не подумай там чего… — бубнит Катя, сосредоточено отковыривая пальцем лак с шифоньера, — Просто я… — Много таких? — Вахит осмеливается повернуться в сторону девушки и взглянуть ей прямо в глаза. — Да нет, ну... то есть, — та издаёт непонятный звук, дёргает плечами, — Есть ещё, да. Ты просто… фактурный.

Фактурный.

Вахит чувствует, как на губах разгорается улыбка. Настоящая. Влюбленная, блин. Он аккуратно подбирает развернувшиеся листы, поднимается и делает шаг навстречу Кате. Девушка же выглядит так, словно ожидает, что её вот-вот придушат, Зималетдинов старается не принимать это на свой счет. Он уверен, что она прекрасно знает, что ей ни в коем случае не причинят вреда. — А ещё можешь? — получается слишком тихо, но голос уже не слушается Вахита, как и всё тело. Каждая его клеточка сосредоточена на Кате и рисунках, лежащих в дрожащих руках. Так и хочется у самого себя спросить: “А где твоя пацанская выдержка, Вахит?”. Но когда он сталкивается с такими глазами Кати, то забывает, как его самого зовут. Что уж говорить о каком-то контроле? — Да, — шелестит девушка, и её шёпот превращает ситуацию в совсем уж интимную. Парень не знает, зачем он опускает взгляд к аккуратным губам, привычно цепляясь за брызги родинок на нежной коже. В груди неистово стучит и долбит, буквально заставляя сделать шаг навстречу. Но он оступается, а Катя отступает, отворачиваясь. И получается только мазнуть недо-поцелуем по чужой щеке. И даже так Вахит понимает - кожа действительно нежная. Это открытие так приятно удивляет, что он не успевает испугаться. Нужно бы отступить, свести всё в нелепую шутку и списать всё на выпитое пиво. Но он ловит пронзительный взгляд напротив и сдаётся по щелчку - поворачивается и прихватывает чужие губы своими. Лысый замирает, вслушиваясь в обрушившуюся на них тишину. Кажется, даже по коридору перестали мельтешить шаркающие ногами люди. Всё, что остаётся, - их общее с Катей дыхание и бешеный стук сердца. Вахит первым делает пробное движение губами и теряется в новых чувствах окончательно, стоит ей дрожаще выдохнуть и потянуться навстречу. Катя хватается тонкими пальцами за кожу куртки и сама отвечает с неожиданным напором. Честно? Вахиту кажется, что всё это сон или одна большая шутка. И стоит ему только подумать об этом, как девушка отстраняется, но не убегает и не отпускает его. Просто смотрит своими невероятными глазами прямо на него. — Извини, — бормочет Катя, полыхая щеками. Вахит понятия не имеет на кой чёрт она извиняется. Но почему-то молчит, разглядывая карие крапинки вокруг зрачка. Он всегда думал, что у Кати чёрные глаза. — Я нарисую. Обязательно. — Тогда нарисуй меня, как ту француженку, — выпаливает Вахит горячим шёпотом быстрее, чем успевает подумать, в попытке разрядить ситуацию. Катя смотрит удивленно, заторможенно моргает, а потом фыркает. Этот звук быстро превращается в тихий смех, от которого плечи парня начинают ходить ходуном. Она качает головой, но даже так Вахит успевает заметить лучики морщинок, разлетевшихся от уголков глаз. Катин смех - чистый, искренний, - добивает возникшую неловкость. — Там не так было, — хмыкает она, переступая с ноги на ногу, и с неохотой ослабляет хватку на чужой куртке. — Ну суть-то я передал, - сконфуженно пожимает плечами Вахит, хотя кривую улыбку все равно сдержать не получается. — Это точно, — выдыхает Катя и прислоняется спиной к стене, медленно выдыхая. Парень прослеживает за движением грудной клетки и против воли сглатывает. Поднимается взглядом выше и внезапно для себя замечает, что она пристально изучает его. — А, да, - Вахит протягивает ей стопку рисунков, — Извини ещё раз. — Оставь себе, — пожимает плечами Катя. А потом изламывает губы в очередной улыбке. Только уже не такой яркой и искренней, а совсем другой. Вахит такую ещё ни разу не видел. Пытаясь подобрать хоть какое-то описание, он вспоминает только одно слово:

Многообещающая.