Мгновения/Moments

      Пыль заполняла коридоры клубящимися облаками. Еще одна стена рухнула, когда очередной важный защитный барьер, окружающий замок, дрогнул и затем пал.       Полосы пыли замарали глубокий чёрный цвет его мантии, превратив её в грязно-серый. Лишили цвета его серебряную маску, без дела повисшую на длинных пальцах. Платиново-белые волосы стали бурыми и растрепанными.       Чёрный подол его мантии покрылся пылью среди обломков.       Но его глаза сверкали, как ртуть — пронзительно-серые и яркие, пока он быстро шагал прочь от треснувших, рушащихся стен.       Вот. Прочный портал, камни ещё крепки, деревянная дверь в основном цела. Он юркнул внутрь, спасаясь от всё ещё оседающих обломков.       В одной руке — палочка, в другой — старая маска, когда-то новая. Быстрый осмотр показал то, что он и так должен был знать — лазарет. Последнее место, которое пало, последний оплот в битве.       Но койки были пусты для живых и полны мертвецов. Здесь тоже царил хаос из камней и известкового раствора. Проклятия врезались в каменные стены, и груды обломков сужали путь.       Серые глаза безучастно скользнули по телам на койках, беспорядочно раскиданным по комнате. Лишь на мгновение он замер, заметив одну из них — на миг ему показалось, что это Грейнджер.       Но потом он вспомнил — здесь не было имён. Был только враг. И тогда раздался прерывистый вздох, шорох рук, цепляющихся за камни и пыль. Он резко развернулся.       Он забыл, что имён не было, когда прошептал:       — Уизли!       Его палочка была наготове, её рука — в кармане. Они вооружились. И он рассмеялся над нелепостью происходящего.       Её рука дрогнула. Вместо палочки она схватила сахарное перо, которое второпях сунула в карман мантии тем утром — когда ещё верила, что для смеха и веселья осталось время.       Карие глаза метнулись к её руке — теперь серой от пыли, — где сахарное перо угрожающе целилось в Малфоя.       — Не смейся, — выдохнула она хрипло. Нелепо, в такой момент, но жгучий стыд залил её покрытые пеплом и золой щёки розовым румянцем. Он всегда умел заставить её чувствовать себя ничтожеством.       Она опустила руку, пытаясь дышать ровнее. Он подошёл ближе.       Его голос был спокойным, изысканным — рядом с ним она чувствовала себя неряхой. Но она же смертельно ранена, чёрт возьми, ей можно!       — С такими гротескно-оранжевыми волосами, служащими прекрасной мишенью, удивительно, что ты ещё жива, — старая добрая насмешка.       Но на его лице не было привычной усмешки, когда он наблюдал, как вечернее солнце пробивается сквозь покрытые пылью рыжие пряди, смывая следы войны и смерти. Они отливали позолотой, то был красный цвет Гриффиндора, и в своей смертельной дерзости она была прекрасна.       Он склонился над ней среди руин, его чёрная мантия заскользила по полу. Тонкие руки наклонили её лицо, и сияющие карие глаза встретились с сияющими серебристыми — на мгновение они снова стали теми студентами, что когда-то пересекались в школьных коридорах.       Не врагами, делящими смертный час.       — Они послали меня искать выживших, — сказал он, внезапно почувствовав потребность объяснить своё присутствие. Забыв о маске, лежащей в пыли рядом — маске, которая и так говорила о его роли здесь.       — О, не беспокойся о том, чтобы убить меня. Я уже умираю, — её лицо вызывающе поднялось вверх, пока она с хрипом ловила очередной глоток воздуха. — А тебе придётся за этим наблюдать.       Триумф сверкнул золотым в её карих глазах.       Он задумчиво моргнул.       — Я мог бы ускорить процесс. Или просто уйти.       Она улыбнулась, и белые зубы сверкнули в её посеревшем лице.       — Не сможешь! Ты заперт здесь. Защитные барьеры, поставленные умирающей женщиной, действуют до её последнего вздоха. Ты можешь войти, но не уйти.       — Пока ты не умрёшь, — он даже не пытался проверить дверь; в её блистающих глазах не было лжи.       — Верно. Но не волнуйся, я ещё поживу, — карие глаза скользнули к окнам, где солнце начинало садиться. — У меня в запасе ещё один закат.       — У меня их осталось слишком много, — неожиданно для себя пробормотал он.       Она взглянула на него, резко задышала и задала вопрос, мучивший её с самого его выпуска:       — Я всегда недоумевала, почему ты к ним примкнул. Исполни последнюю просьбу умирающей бывшей однокурсницы, скажи мне.       Серые глаза скользнули к койке, где буйная каштановая шевелюра покоилась в кровавой пародии на исцеление.       — Гриффиндорцы всегда были такими правильными. Многие из них так и не смогли понять полутонов, существующих между светом и тьмой. Для них существовали только Волдеморт и Гарри.       Девушка, которая была заперта в Тайной комнате с василиском и Томом, медленно моргнула.       — Они не могли. Не так ли? — он устремил на неё пронзительный взгляд, требуя ответа.       — Нет... Нет, они так и не поняли этих полутонов, — карие глаза наполнились грустью, но он продолжал:       — Была семья — это хорошо, но в ней же было и плохое. Как семья может быть злом, если в ней была любовь матери? Были Пожиратели Смерти — это плохо. Но разве присоединение к ним — такое уж преступление? Они давали принятие, силу, богатство и жизнь и безопасность детям. Разве Гарри был добром, когда учил людей убивать? Когда жертвовал одним ради многих? Разве это не зло? И все просто закрывали на это глаза, — его серые взгляд был резким и печальным. — Так что я выбрал путь, который подходил мне лучше всего. Путь, который гарантировал жизнь, богатство и власть.       Он изящно пожал плечами, легко отбрасывая чувство вины.       Джинни Уизли когда-то застряла в Тайной комнате с парнем, у которого были добрая улыбка и чёрное сердце. И ей это нравилось, но так же она ненавидела это. Она понимала полутона.       — Я выбрала путь, который, возможно, сулил немного любви безо всякого зла.       — И ты оказалась права?       — А ты?       Они обменялись улыбками в сгущающихся сумерках. Не было правых и неправых. Была умирающая Джинни Уизли, и был Драко Малфой, живущий дальше. Был Гарри Поттер, живущий, и была умирающая Гермиона Грейнджер. Был Перси Уизли, приносящий ценные сведения Ордену, и Рон Уизли, погибающий в серебряной маске и чёрной мантии. Были дети, которые выживут, чтобы ненавидеть отребье Пожирателей. Было отребье Пожирателей, которые умирали и оставляли после себя хороших детей.       Она смотрела на Драко Малфоя, пока мысли проносились в её голове.       Драко Малфой смотрел на эту женщину — девочку, ставшую воином, ставшую целителем, — и понимал: сыграй жизнь на этот раз другую карту...       Она вторила его мыслям тихим смехом. Карие глаза сверкали, белые зубы обнажились в улыбке. Алые, алые от крови губы растянулись в оскале.       — Вот если бы я училась в Рейвенкло. Ничто не смогло бы нас остановить. Мы бы покорили Хогвартс, весь мир стал бы нашим! Мы оба могли выбрать другой путь, он мог бы привести к счастью!       Он криво усмехнулся.       — Возможно, мы бы выбрали тот же путь. Возможно, я всё равно стал бы злодеем — даже если бы ты была со мной.       Она ослепительно улыбнулась:       — Но мы бы выбрали его вместе, неважно, куда бы он вёл! И это, Драко Малфой, всё бы изменило! — она ярче улыбнулась и судорожно вздохнула. — Солнце садится. Мне пора.       Он наконец улыбнулся и провёл посеревшими костяшками пальцев по её нежной, покрытой пеплом щеке.       — Увидимся в следующей жизни.       — Пусть боги будут к нам благосклонны, — прошептала она, слабо прижавшись к его руке. Карие глаза закрылись.       Защитные чары вокруг лазарета наконец начали рушиться, когда он опустился на колени перед женщиной, которую мог бы полюбить.       Пока он думал о том, что должно было случиться и что могло бы случиться с рыжеволосой женщиной, черный подол его мантии медленно покрывался серой пылью среди обломков.