Нити меж моих пальцев

— Седрик Диггори, — улыбка трогает губы парня в черно-желтой мантии, когда он протягивает руку для знакомства. Провожает фигуру пуффендуйца боковым взглядом, невольно становится свидетелем того, как к нему с обаятельно сверкающими карими глазами подбегает студентка их возраста и, очевидно, что-то предлагает. Но Рене не хочет строить догадки — хотя мысль о предстоящем балу ненавязчиво бродит фоном, — потому снова склоняет голову над учебником по Трансфигурации. Окончание первого семестра близилось стремительно, оттого и держать себя в руках становилось невозможно. Во-первых, обучение в Хогвартсе было, мягко говоря, дерьмовым. Думая в начале августа о последнем годе обучения как о чем-то захватывающем и невообразимом, Рене и подумать не могла, что Турнир Трех Волшебников отразится на ее жизни. Незнакомые английские слова все еще проскакивали в речи преподавателей, делали подготовку к итоговым экзаменам затруднительнее и сильно замедляли процесс обучения, в то время как оставшиеся во Франции выпускники ликовали от новшеств — в основном, конечно, из-за небольшого коллектива. Больше всего девушку напрягали британские студенты. Родные школе и в чем-то зазвездившиеся ученики Хогвартса не могли пройти мимо иностранцев без перешептываний за спиной и указаний пальцем. Защитить себя казалось невозможным — выпучишь глаза от набора услышанных впервые слов и будешь унизительно ждать подругу-однокурсницу, с радостью предложившую помощь с переводом.  Во-вторых, внимание мужского пола сказалось на Флер слишком сильно. Ее подбородок, казалось, был поднят даже во сне, а то, с какой заносчивостью она рассказывала об очередном парне, лишь заставляло воротить нос подальше от сестры. Будучи младшей — впрочем, близнецов разделяли жалкие семь минут, — Рене не могла располагать тем же авторитетом, которые имели старшие в роду. Хотя и Флер получалось понять, если подойти чуть ближе, проникнуться и осознать, какая ноша находится на ее плечах. Младшая не считала это оправданием, да и, если честно, не всегда понимала причину выражения ее господства над собственной сестрой, но терпеть приходилось. Прожила так семнадцать лет — проживет еще полгода.  Больше выбивали из-под ног почву те, кто находил в себе необъяснимую решительность; те, кто в лицо называл Рене блеклой тенью старшей сестры. Не иметь того же успеха просто потому, что ты младше, а позже упасть в грязь перед представителями трех школ, когда Кубок выбрал не твое имя, несмотря на все проявленное рвение к участию, было невыносимым, и она бы соврала, если бы сказала, что прошла через это стойко. Возможно, почти безболезненно. До первых нервных срывов в закрытой кабинке туалета, пока находящиеся в помещении девушки со звонким смехом обсуждали провал младшей Делакур, не подозревая, что причина обсуждений находится так близко. В-третьих, Седрик Диггори. Появился в первый день по прибытии шармбатонского состава в британскую школу волшебства: доброжелательный, с очаровательной улыбкой на губах и лучистым взглядом янтарных глаз, в которых по ночам отражался целый небосвод — вот, что запомнила Рене с уроков Астрономии. Его аура была переполнена отзывчивостью, что он привносил в мир ежедневно, заставляла тянуться к нему.  И, конечно, наивно было полагать, что будет просто ладить с ним. Будучи надеждой всего факультета, того, куда по мнению большинства отправляли бесталанных и не блещущих умом учеников, не имеющих качеств для Слизерина, Гриффиндора или Когтеврана, Седрик старался больше, чем кто-либо еще. Его расписание было забито всевозможными предметами, тренировки по квиддичу были частыми и изматывающими, ведь капитан и ловец не мог иначе, а свободного времени он и вовсе почти не имел, поскольку староста факультета — человек занятой. Это если не учитывать девушек, коих тоже привлекала его обворожительность. Зародившаяся между ними дружба на начальных этапах — что-то абсолютно необъяснимое, ведь Рене, всегда от людей отстраненная, не испытывала дискомфорта, когда он подходил к ней, опускал голову на колени и начинал рассказывать о произошедшем за день. С ним было… тепло? Однако чуждая к чувствам девушка не спешила торопить события, пытаясь списать бушующие эмоции на такую приятную и новую дружбу. И все же за последний месяц популярность чемпиона взросла настолько, что поначалу приходилось мириться с повышенным к другу вниманием, а позже — отстраниться вовсе. Диггори было не до этого. Делакур не замечает, как кто-то находит место прямо на скамейке с ней и выворачивает свою сумку в попытке найти нужный учебник. Вопросительно ведет бровью и поднимает голову только тогда, когда подсевший студент прочищает горло. Седрик видит в ярких голубых глазах все негодование, и ему не требовалось задавать наводящих вопросов. Ее обида виднелась насквозь — он чувствовал это всем нутром, — но Рене и не скрывала, лишь желала, чтобы пуффендуец прочувствовал ее эмоции. Если подошел, значит на то имелись свои причины. — Уже решила, с кем пойдешь на бал?  Шармбатонка прожигает его невидящим взглядом. Словно вопрос был адресован не ей, и, вместе с тем, он оставался наиглупейшим на свете, ведь именно его Седрик Диггори решил озвучить впервые за несколько недель молчания. — Нет, — отрезает Рене. — Я не собираюсь идти с кем-то. — Жаль, — сухо, негромко и почти безэмоционально. Все же продолжает: — А меня Чжоу позвала. Говоря честно, Делакур мало узнавала в привычном Седрике, оттого и не хотела продолжать этот бессмысленный диалог более. Забавлялся он или из искренности делился новостью с бывшей подругой — ей неизвестно, но она была уверена, что ее реакция была действительно важной для него, потому и приходилось нацепить на себя маску безразличия. Такую, какую он сам надевал, пока гостья из Франции добровольно увеличивала дистанцию между ними, будто и не замечал перемен вовсе. — Ясно. Приглашение Чжоу стало очевидным с самого объявления о бале в конце декабря. Не все, но добрая часть студентов уже заметила, как старательно когтевранка добивается внимания предмета своего обожания, и Рене не винила ее. Могла только радоваться за новые зародившиеся чувства, которые с большой вероятностью имели благоприятный исход. Ей было только жаль, что Диггори вот так отнесся к их общению. Никаких чувств, симпатии или того, о чем еще болтают любители банальщины, наблюдая за дружбой противоположных полов. — Я подумал, что хотел бы пойти с тобой, — с надеждой бормочет он, заглядывая в глаза в очередной раз и пытаясь выловить хоть один намек на благосклонность. Кажется, девушка и вовсе не понимает его. Внутри от его слов все сжимается, и она не знает, испытывает сильнее удивление или накопившуюся ярость. Впрочем, предложение Седрика возымело свой эффект. — Я не понимаю, Седрик. Ты думаешь, что тебе дозволено все, пока купаешься в лучах славы, но это не значит, что ты можешь прибегать ко мне после того, как наплевал на наше общение… — …ты сама начала отстраняться. — Tu ne l'as pas arrêté! — возглас выдался несколько громче, чем планировала Рене, и потому она вмиг чувствует, как кровь приливает к щекам из-за излишнего интереса проходящих учеников.  Поднимается с места резко и даже не оглядывается назад, потому что не хочет видеть озадаченного Диггори вновь. Осознает, что вернется и скажет все мягче, если не сдержит себя, а подобная слабость в ее планы не входила — парень должен был проанализировать свои действия сам.

***

К ужину, после которого подходил черед возвращаться в карету, к Рене присоединилась сестра. Воздушно и грациозно она опускается прямо напротив, с читаемым недовольством в глазах рассматривая представленные блюда. Ее привередливость была объяснима куда более богатым выбором в Шармбатоне, но и неразгаданное послание яйца, заполученное в предыдущем этапе состязания, также действовало на нервы.  — Ох, chérie, не знаю, сколько я еще выдержу, — устало тянет Делакур, стоит ей потянуться к запеченным овощам. — Здешние ученики и вовсе похожи на дикарей. Младшая закатывает глаза, хоть и в чем-то соглашается с сестрой. На самом деле, это они сейчас выглядели как дикарки, примостившись на самом краю когтевранского стола. Совершенно чужие, не вписывающиеся в антураж британской школы и почти потерянные, ведь основной состав французской делегации давным-давно отдыхал в карете у школы.  Что ж, завидовать было нечему. Рене особо не вслушивается в рассказы близнеца о тяжестях Турнира и, чувствуя себя эгоисткой, яростно надеется повернуть время вспять и искупаться в жидкой удаче, дабы в тот роковой вечер Кубок выбрал ее. Она помнит, на каких ватных ногах бросала пергамент со своим именем в синее пламя артефакта, и если бы азарт в глазах мог прибавить ей хоть каплю успеха, то девушка давно бы числилась в составе трех четырех Чемпионов. Определенно, мероприятие было опасным, но ни драконы, ни яйца, над которыми победители ломали голову больше всего, не могли отнять у нее решительность поучаствовать. Хотя и было поздно. Шармбатонка не замечает, как погружается в мысли целиком и полностью, оттого обращается к Флер, только когда та дергает ее за плечо, с усердием переваливаясь почти через весь стол.  — Не объяснишь, что между тобой и Седриком? Он absolument incroyable, а ты только и делаешь, что выпускаешь колючки последний месяц.  Делакур думает, не упустила ли она момент, когда их с пуффендуйцем отношения — дружеские, конечно, — стали такими очевидными, потому косится на сестру глупым взглядом и махает руками в знак протеста.  — Он идет сюда. Удачного разговора!  Сообразить даже не успевает. Однако Диггори и не требует взаимного интереса, спокойно проходя мимо стола другого факультета, лишь кладет на стол аккуратно сложенный лист пергамента и отчего-то мягко касается плеча Рене. Прикосновение чутких пальцев разрастается по коже теплом, хотя и было оставлено на тонкой ткани шелкового пиджака. Она едва касается записки и сминает ее в руке, пока Флер озадаченно смотрит в сторону уходящего соперника. К несчастью, приходит в себя уже к моменту ухода младшей сестры из Большого зала.  «Встретимся на Астрономической башне после ужина. Если ты не против.

                                                                     С.Д.»

Делакур, впрочем, записки не любит, потому пробегается по рукописному тексту еще пару десятков раз, прежде чем приближается к движущейся лестнице. В самый верх смотрит опасливо, наверняка полагая, что эти лестницы так и норовят убить кого-нибудь. И все же на негнущихся ногах добирается до двери, разделяющей ее с возможностью поговорить об отношениях с пуффендуйцем, а зайти не решается.  Вдруг он насмехается над ней? Может и не пришел совсем?  Нужно ли это Седрику?  Рене решается, когда сзади становится слышен гогот дурмстранговцев. Буквально толкает себя к морозному воздуху, пробивающему через кожу, и накладывает на себя Согревающие чары, едва вспоминая формулу. И видит Диггори, стоящего прямо у перил высокой башни. Девушка пытается прийти к самому началу, моменту, когда переживания о дальнейшем общении со студентом, которого она знает пару месяцев, поселились в голове утяжеляющим грузом. Она помнит, как пугалась чужих прикосновений, которые впоследствии переросли в привычные объятия или держания за руки, скрепляя пальцы тогда, когда было особенно тревожно. Разочарование накрыло незаметно — стало знаком, символизирующим о том, что проявленное к парню доверие было неуместным. Да и ненужным. — Надеялся, что ты придешь, — подавленно улыбается. — Послушай… я не хотел, чтобы мы пришли к такому итогу, ведь, в конце концов, за эту осень ты стала близким человеком для меня. Мне хорошо с тобой. — Но почему это не работает в обе стороны? Я имею в виду, что я проживала какие-то неудачи вместе с тобой, но ты всегда предпочитал мне внимание. «Как там Рене? Ей плохо? Тем не менее у меня есть другое общение, в котором не нужно интересоваться проблемами какой-то там Рене». Это не работает так, Седрик. И кто, как не ты, осведомлен об этом лучше всего?  Хлопья снега, осторожно кружа в воздухе, опускались на плечи обоих и растворялись от сохранявшегося тепла. Шармбатонка искала терпение в наблюдении за менявшимся небом, только бы не сдаться под нависшим напряжением и от паники забыть о причине своего визита. Но Седрик, кажется, не разделял ее мнения, вследствие чего ожидаемый покой так и не был достигнут Рене.  Придется объяснять до последнего. — Я не плевал на тебя. Каким образом я должен был догадаться, что это ты решила вразумить меня, а не отдалиться из-за моей ненадобности… — парень тут же замечает недоуменный взгляд и лезет в подкорки сознания с целью вспомнить другое, более легкое слово, — …ненужности?  — Quelles excuses ridicules… — Делакур задумчиво тянет, отдавая преимущество незнанию Седриком французского. — Мне жаль, что ты усомнилась во мне. Диггори сжимает свою кисть вокруг ее, не раздумывая ни секунды. Он не смотрит в глаза с присущей ему решительностью, только глядит куда-то в пол и поджимает губы, так или иначе принимая обиду Рене к сведению. И пусть он сам гадал, почему девушка так внезапно ретировалась, пустив общение на самотек, не хотел навредить еще больше. Все же приходит к мысли, что простой внимательности к ее чувствам хватило бы сполна. Поэтому корит себя пуще прежнего.  — Я не хочу быть запасным вариантом, Сед. Простой чуткости было бы достаточно. Он не отвечает и ведет взгляд к горизонту, как поступает француженка. Замечает, что при уходящем вечернем солнце ее глаза сверкают ярче, чем обычно, а серебристые волосы мягко касаются внутренней стороны шеи при малейшем дуновении ветра. Запечатлевает ее образ навеки в голове.  Невольно Седрик понимает, в чем погряз. — Так ты пойдешь со мной на бал? 

***

Заколдованные инструменты делятся с окружающими очаровывающей музыкой под внимательным наблюдением профессора-полугоблина Флитвика, будто они играли от собственной души. Зал серебрился инеем, а бесчисленные гирлянды украшали стены волшебного помещения, где прямо под потолком шел мелкий снег. Ель, которую помогал украшать весь преподавательский состав, возвышалась в центре Большого зала, а вокруг нее располагались маленькие круглые столики, заменившие собой факультетские. Рене не предполагала, но Хогвартс на Рождество превзошел себя — хотя и напоминал родной Шармбатон с его ледяными скульптурами и чудесным хором нимф во время обычных пиров. Впрочем, Флер была недовольна больше близнеца: переплетая руки с Роджером Дэвисом, студентом с Когтеврана, она не переставала упоминать, как сильно скучает по традиционному изыску и захватывающей дух красоте замка в Пиренеях. Когтевранцу же оставалось хмыкать и нехотя соглашаться, ведь разочаровывать красавицу рядом не хотелось. И остаться без пары тоже. Изредка сестры оказывались вместе, когда время танца подходило к концу или профессора делились на переделанной сцене важными напутствиями «с благими намерениями». Несмотря на поразительное сходство во внешности, Рене, в отличие от старшей Делакур, сделала выбор в пользу лилового вечернего платья с открытыми плечами, где воздушный подол уходил в пол. Чувствуя себя не в своей тарелке, словно не ей приходилось надевать платье в Шарбатоне в любой удобный момент, девушка держалась стен и отходила от центра зала, пыталась скрыться от лишних пар глаз. Спустя мгновения Седрику удалось внушить, что очарованию Рене может позавидовать даже Кейт Мосс — некая английская модель, в рассказы о которой шармбатонка почти не вслушивалась. Но в слова Диггори хотелось верить, оттого и движения становились легче, и слова — увереннее, и никакие вейловские корни не перебивали ее естественное «я». Под звон бокалов и восторженные возгласы пуффендуец вовлекает спутницу в медленный танец, участие в котором принимали немногие: рядом танцевала мадам Максим, следящая за своими студентами, в сопровождении лесничего Хогвартса — Хагрида, а неподалеку даже Грюм увлекся танцем с профессором Синистрой, оттаптывая своим деревянным протезом ноги. Делакур щурит глаза, пока присматривается к паре знаменитого Гарри Поттера, и, наконец, заметив, прячет виноватое лицо у груди Седрика и уводит его дальше. — Там Чжоу, — шепчет она, потянув парня за рукав парадной мантии. Кажется, он проделал тот же путь глазами, наткнувшись на сверлящий взгляд когтевранки. Однако от неуверенности не растерялся, только нелепо кивнул головой в ее сторону и тут же обратился к Рене. — И что я должен сделать? — Сед, ты ей нравишься. Очевидно, что она расстроена, — сквозь зубы цедит девушка, не желая, чтобы с чьими-то чувствами так обходились. То, что Седрик был равнодушен к Чанг, было очевидным, и все же она, как и любой влюбленный человек, заслуживала уважение, а не холодные ответы парня, то и дело вгоняющие в неловкое положение. Чжоу делала не больше, чем обычная знакомая.  — Послушай. Диггори тянет ее за запястье, отчего россыпь мурашек окатывает спину, и ведет прямиком к выходу из Большого зала, где концентрация взбудораженных подростков не превышала норму, а умиротворенная тишина действовала на слух терапией. Рене осматривается по сторонам и подмечает, что, несмотря на все убранство главного помещения Хогвартса, коридоры остались нетронутыми, и только ветки омелы и еловые шишки, украшающие подвесные канделябры, символизировали приход праздника. За окнами ревела вьюга, вследствие чего они подрагивали, и в момент, когда узоры зимнего пейзажа заинтересовали ее слишком сильно, пуффендуец заводит ее за стену, скрывавшую их от остальных студентов. — Я не могу быть мил с ней, если не хочу, — устало опускает он. — Она не поймет. На секунду Делакур чудится, что он опускается ниже, прямиком к ее лицу, пока одной рукой опирается на прохладную стену за ее спиной. Неразумно она хлопает ресницами, не в силах ответить что-либо, и тогда Седрик заглядывает прямо в глаза, несомненно очерчивая все лицо. Пытается запомнить каждую черту и выцарапать на внутренней стороне века, но подходит со всей аккуратностью и только касается внутренней частью ладони разгоряченной щеки. В его глазах играло неоспоримое желание, и Рене не знала, что ей следует делать. Они затягивали, опьяняли сильнее шампанского, которое было благополучно украдено с преподавательского стола. Необъяснимая дикость внутри заставляет приоткрыть губы, поддавшись навстречу ощутимому на них дыханию парня, а шармбатонка не сопротивляется, позволив ему стремительно сократить расстояние. Безумно. И совершенно ново.  Он был готов упасть к ее ногам, хотя и не мог признаться себе, когда сестра его соперницы пробудила в нем нечто подобное. Словно до этого момента и не жил вовсе, а жизнь готовила ему эту встречу с самого рождения, так или иначе делая из Рене причину для ежедневных улыбок и переполняющего изнутри счастья. Ее ладонь теряется в каштановых волосах, с силой оттягивает у корней, чем вызывает несдержанный вздох со стороны Диггори. — Сед, — еле слышно шепчет. — Седрик… Он целует куда-то в уголок губ, смазано и небрежно, и тогда Делакур резко поворачивает голову. — Диггори! В глазах неразрешенное исступление, в голове — жалость к себе за бестолковое решение.  Седрик отпрянул, будто ошпарился самим кипятком, и зарылся рукой в волосах, отойдя на несколько метров. Рене в это время, точно не веря, прикасается подушечками пальцев к губам, желает уверить себя в том, что все происходящее — какой-то жуткий сон. Она бегает глазами по всему помещению, упорно избегая Диггори, и тогда позволяет улыбке расплыться на лице. Невеселая и рассеянная.  — Черт, прости! — восклицает парень, приближаясь к девушке вновь. Она многозначительно смотрит и жаждет комичных объяснений, хотя наивно было полагать, что произошедшее — ударившее в голову игристое, и оттого становится только тяжелее. Корсет платья давит на взбушевавшиеся легкие, в которых кислород тотчас заканчивается.  Глубокий вдох. — Больше так не делай, — замечает Делакур, тыча указательным пальцем в мужскую грудь, — никогда. Лицо Седрика выражало крайнюю степень смущения, что, почему-то, больно отдавалось меж ребер: раскрасневшийся, с сожалением, читаемым во влажном взгляде, и расслабленными искусанными губами.  — Пойдем, провожу тебя, — между прочим добавляет парень. Очевидно, пытается свести тему. Получилось у него или нет — Рене жалела о том, что остановилась. 

***

— …предводительница тритонов и русалок сообщила нам, что мистер Диггори вернулся на минуту позже установленного времени только потому, что спас не только своего собственного пленника, а всех оставшихся! Мистеру Диггори мы ставим сорок семь очков! — пуффендуйцы на трибунах взрываются криками и аплодисментами, в то время как сам директор Хогвартса подбадривающе хлопает Седрика по плечу. Младшая Делакур смотрит на его светящееся от радости лицо и не слушает остальные результаты, полагая, что ее друг справился лучше всех. Находиться под водой столько времени — мерзость, но если эти часы стоили победы пуффендуйца, то Рене была готова потерпеть, даже ловя на себе неодобрительный взгляд Чжоу, которая, так некстати, являлась его пленницей.  — Рене! Désolé, ma belle, я должна была стараться лучше. Как ты? Все хорошо? Никакие очки не стоят твоего состояния! — судорожно бормочет под нос Флер, скидывая со своего тела, скрытого только купальником, толстый плед и накидывая второй на сестру. Она руками прижимает теплую ткань прямо к ее лицу, пытается растереть щеки и волосы и уже почти плачет, приговаривая что-то о своей слабости.  Младшей было жаль, что Флер не справилась. Надменная или язвительная — она сделала все, что было в ее силах, и потому Рене заключает ее в объятия и накидывает плед обратно на ее продрогшие плечо. В ответ щебечет что-то о благодарности и, конечно, успокаивает словами, пока в поле зрения не появляется Седрик. Мокрая, прилипшая к телу одежда ощущалась отвратительным полотном, замороженным со льдом, но улыбка, которую ей дарит друг, вмиг греет все в пределах досягаемости. С его волос все еще капает озерная вода, говорящая о трудностях второго этапа Турнира, и внезапно Делакур с размаху бьет его в плечо. Тот драматично за него хватается и пытается узнать причину проявленной жестокости, и все же к своему телу прижимает крепко, заключая на спине замок из пальцев. — Не нужно было геройствовать, дурак! Я бы не осталась там, ты знаешь, — в плечо бурчит девушка, хотя продолжает одаривать его плечи незначительными ударами кулаков. А людей все меньше, тучи над Черным озером постепенно сгущаются и студенты пытаются укрыть себя от дотянувшихся до земли капель дождя. И только двое, делившиеся друг с другом последним теплом, не обращали на происходящее внимание и наслаждались вырученным свободным временем, знаменовавшим окончание едва непреодолимых испытаний до самого июня. Так много, но вместе с тем так мало. Слишком мало для тех, кто потерял столько времени, испытывая взаимную прочность, но достаточно для друзей.  Никто не вспомнил о событиях Святочного бала, да и не желал, заливаясь краской от одной только мысли. Седрик с того времени находился рядом, хоть и начал осторожничать со своей тактильностью, а Рене, наоборот, шла навстречу, делала дружбу комфортной для обоих, оставляла в ней себя. Знающая, что летом им придется расстаться, она брала от позитивных моментов свой максимум и дарила приятные воспоминания в ответ. И Диггори, такой скрытный с рождественской ночи, открывался вновь, учился заново обниматься перед прощанием и держаться за руки на удачу. Рене приподнимается на носочках, обвив шею парня ледяными ладонями. Такими, что он бы мог заставить их оттаять чувством, живущим внутри него, но не отстраняется, позволяет на этот раз решиться и ей. И она решается. Сначала неумело и абсолютно медлительно, поочередно сминая губы, а позже снова запускает руку в копну волос, сквозь пальцы пропускает каждую прядь. Он отвечает, когда чувствует ее решительность, ладонями прижимает за затылок ближе. Между их телами остается ничтожная доля пространства, из-за которой воздуха не хватает, и Седрик сквозь углубившийся поцелуй гортанно стонет, заставив Делакур усмехнуться в чужие губы. Мужские пальцы ведут незамысловатые узоры на спине, проходят по каждому позвонку под потяжелевшем от воды пледом, но останавливаются на алой щеке, и парень с трудом заставляет себя отстраниться в желании съязвить. — Что же это, мисс Делакур больше не нуждается в моей дружбе? — Seulement si vous êtes prêt à offrir votre amour, — шепчет шармбатонка прямо в губы и еще раз тянется за поцелуем. Седрик не понял ни черта, но был уверен: что-то такое же саркастичное.

***

Флер, замеревшая от ужаса в глазах, глядела в сторону бескрайнего лабиринта с какой-то надеждой. Крам вернулся незадолго после нее. Остались двое. Оба — лидирующие участники. Оба — представители Хогвартса. От этого лучше не становилось. Дрожь в руках стала неумолимой, и Рене предчувствовала, что чего-то опасаться стоило. Шли минуты, плавно переходящие к отметке в час. Обсуждения вокруг не прекращались, и хотя представители Шармбатона и Дурмстранга уже потеряли надежду на лучшее, студенты Хогвартса разразились спорами, и гриффиндорцы были готовы идти напролом, уверяя, кто действительно станет победителем. Но Делакур было не до этого. Ее голова была опущена, ведь наблюдать за переживающими пуффендуйцами и отцом Седрика, с которым она познакомилась накануне последнего этапа, становилось делом невыносимым, и она лишь перебирала подол шелковой юбки.  Надеяться на лучшее. Диггори пообещал, что все будет в порядке.  От этого же должно полегчать, верно? Однако он так и не появлялся. Преподаватели уже начали успокаивать бушующих учеников, выставлявших Хогвартс не в самом лучшем свете, а Рене было плевать — хотелось увидеть возлюбленного живым и не раненым. Не с кубком в руках, а с успокаивающей улыбкой на лице.  Чудо.  Звук, похожий на хлопок трансгрессии, раздается прямо перед лабиринтом. Все смотрят с замиранием сердца. На вернувшегося Поттера, прижимающего к себе… тело Седрика?  — Он вернулся… — рыдает гриффиндорец, когда его окружает преподавательский состав. Делакур не верит и вскакивает с места первая. Не замечая, как слезы брызжут из глаз и как губы шепчут лихорадочное: «Седрик». Следом за ней Амос Диггори, и вскоре подтягиваются все студенты, поднявшиеся с трибун. Она говорит громко и без промедлений: — Поттер, он… — Он жив! Он жив… — невнятно произносит Гарри, сжимая в другой руке светящийся кубок. Рене пятится назад, впервые за несколько минут чувствуя в груди колотящееся сердце.  Жив.  Толпа подхватывает аплодисменты, эгоистично радуясь только увиденному кубку. Поттера под руку уводит Грюм, а профессора помогают поднять Седрика, чтобы доверить его мадам Помфри. Он жив.

***

— Не хочу верить, что ты уже уезжаешь, — шепчет парень, утыкаясь носом в серебристые волосы. С последнего этапа Турнира и объявления Седрика Диггори победителем прошла пара дней. Он, как и подобает таким напористым людям, пришел в себя через несколько часов после испытания, совершенно измотанный и потерянный. Пришлось раскладывать по полочкам и объяснять все с начала: то, что Тот-Кого-Нельзя-Называть вернулся, и то, что их безумный профессор по Защите на самом деле был сбежавшим из Азкабана Пожирателем смерти, принимавшим образ Аластора Грюма при помощи оборотного зелья, и даже то, что Седрик бы умер, если бы не Остолбеней Поттера, вовремя опередивший смертельное заклинание. От этого кровь стынет в жилах. Впрочем, Диггори пожаловался только на ненормальное количество опасности в своей жизни, заявив, что он слишком молод и не готов сейчас умирать. За что и получил, конечно, пару ласковых от младшей Делакур. Все наконец осталось позади. — Я заберу все документы, решу вопрос со стажировкой и, в лучшем случае, приеду сюда уже через месяц. Тебе не о чем переживать, — шептала Рене, поглаживая своего парня по спине.  Их связь крепла с каждым днем, хотя, вместе с тем, было трудно не видеть друг друга даже пару часов. Хотелось смотреть в глаза ежесекундно и признаваться в своих чувствах, и весь мир бы подождал, если бы им было так угодно. Пройденный вместе путь казался длинной историей, и все же она еще не имела своего конца. То и было лучше. Значит, впереди было целое будущее, чтобы написать ее так, как захочется двум влюбленным сердцам, и на этот раз они будут готовы пройти через любые препятствия.  Седрик нередко вспоминал о начале года, о том, как впервые увидел шармбатонскую делегацию и тогда жаловался однокурснику, что близняшки Делакур выглядят одинаково. Он и подумать не мог, что сейчас, когда одна из них отправляется домой, его глаза едва будут сдерживать слезы, а разум будет биться вдребезги при мысли, что теперь у них нет каждого дня: для вечерних прогулок, походов на Астрономическую башню и нелепых шуток на совместных уроках по Зельеварению, когда Снейп обещал утопить обоих в котле с кипящим напитком живой смерти. Но на пороге целая жизнь. — Я рядом, Сед, — тянет Делакур, когда мадам Максим объявила о скорой отправке. — Я люблю тебя. От этих слов все сжимается внутри, потому что они стали показателем того, к чему их дружба вела изначально. Рене с улыбкой на губах вспоминает, как боялась даже думать о пуффендуйце как о ком-то большем.  И парень не отставал, с сильным акцентом: — Je t'aime.