Ты любишь меня?
Родителей не стало гораздо позже, чем начала зарождаться эта пряжная путаница. И не одна. Некогда аккуратно замотанный клубок намотался потрёпанным кончиком на лезвие и покатился в настежь раскрытое окно. Слепо бился об оконные рамы и подоконники с цветочными горшками. Сбивая, обматывая, спутывая. Сковывая.
«Как паутина? — спросит счастливый проходимец. — Хуже», — не догадается никогда. Ведь сытый голодного не поймёт. А тут схема та же. Любой, даже самый беспорядочный паук ужаснётся от такой отчаянной хаотичности. Хаоса.
Странно. Больно. Тайно.
Новая семья не наседала. За что правильно было бы сердечно поблагодарить:
«Спасибо! — но мне всё равно.»
Забота это или обыкновенное равнодушие — остаётся лишь гадать.
Не ходишь в школу? Пропадаешь на улице до рассвета? Закрываешься в комнате? Отказываешься от еды? — Пожалуйста. Бог с тобой.
«— Нет, я серьёзно, спасибо! — закрыли уши. — Спаси Бог!»
На первый взгляд пустая комната не увидит больше ничего и никого, кроме тлеющей «жизни» под одеялами. Она же — гнилая горошина под матрасами и принцессой. Никто не зайдёт, потому что
всё равно заботятся.
Он верит или не верит, или верить вовсе не хочет — без разницы. Может, только надеется — осторожно, глупо — в глубине сокрытой от живого света души, что
им не плевать, пожалуйста так будет до конца.
Это убивает. Всё это. И не только оно. То тоже… М-да.
С минуту на минуту должен явиться Чуя — вторая, чуть более живая душа, посещающая пыльные хоромы даже чаще, чем Дед Мороз и новогодние эльфы.
За что тоже следовало бы сердечно поблагодарить:
«Спасибо! — Останься.»
Забота это или обыкновенная жалость к живому трупу — остаётся лишь гадать.
По-прежнему закутанный в шаткие одеяла, Осаму безучастно хлюпнул окоченелым носом, укутался поплотнее. Напоминал гору вязаных носков и бинтов.
«Неудачник, жалкий, смотреть мерзко» — пронеслось в тяжёлой, угнетённой нескончаемыми мыслями голове. Не в первой.
Не выдержал — положил на плечо. Не смог — облокотил об стену. Провал — повалился в хлам.
— Тук-тук, — нелепо озвучили за дверью и, не дождавшись ответа, бесцеремонно завалились внутрь. — Скучаешь?
— ...
— Скучаешь, ну ничего! — Чуя бодряще налил в немытый стакан, выкапанный из горшка с бывшими гладиолусами, гранатовый сок. Для себя, разумеется. И надпил с противоположного от следа кофейных губ бортика. — Чего ты как кисель киснешь, мне уже тошно стало, — неуместно рассмеялся он, пролив напиток на волосатый ковёр и незаметно вытер лужицу дырявым носком со Спондж Бобом. Его абсолютно ничего не смущало. Особенно полумёртвый Дазай, догорающий под пледами.
— Рад за тебя.
Не справившись с липкой топью и вздутым куском ламината, Накахара всё же начал вытаскивать из скрипучего шкафа детские вещи Осаму в качестве тряпки, даже не подозревая, что у того буквально час назад хватило сил и здравого смысла выкинуть любимые в окно (еле поборол желание вылететь самому), предвидев такой исход событий. Конечно, лучше в окно, чем осквернение рыжего.
Чуя приуныл, но до уровня Осаму ему явно далеко.
— Таблетки пил сегодня? — наконец поинтересовался он, попутно пытаясь втыкнуть в розетку покоцанный провод от чайника времён СССР.
Получилось. Чайник загудел, задымился, но Накахара упорно делал вид, что всё под контролем. Попытал удачу найти забытую всеми дорогу к выключателю и включить какое-никакое освещение, на что получил шипение и угрозы остаться без конечностей. Незнающий проходимец мог бы предположить, что это самая обыкновенная комната с самыми обыкновенными подростками. Что облезлый чайник каждый день гудит и дымится, а диалоги стелятся наилучшим образом.
— Опять не спал всю ночь? — проигнорировав отсутствие реакции на свой же заданный ранее вопрос, Накахара вновь спросил будничным, не особо заинтересованным тоном.
— Чуя, уж кому-кому, а тебе ли не знать, что я давным-давно потерял связь и хоть малейшие представления о различии сна от яви, а также...
— Ой, всё, молчи. Зря спросил, — небрежно бросив слова, Чуя тем же манером выдернул почти горящий провод из розетки.
Стало немного обидно.
В выедающей все признаки жизни комнате появились звуки: истошные крики чайника, закончившего кипятить воду, шуршание упаковок от пресного печенья, безответная болтовня и редкие огрызания Дазая. Цвета оставались такими же пыльными и невзрачными — даже ещё больше потускнели в контрасте с рыжей макушкой, мечущейся перед закрытыми глазами.
Осаму полусидел — полулежал, полуживой — полумёртвый. Молча. Не шевелясь. Как упал, так и существует. Продолжал утопать в собственном сознании.
Безысходность преследует везде, даже
особенно под тонной покрывал. Особенно
даже возле того, кому вроде как не плевать.
— Чай, кофе?
— Воды.
Сказано — сделано. По помещению разлились новые, неожиданно уютные звуки: сёрбанье горячим чаем и водой из-под крана.
— Ещё?
— Ещё.
В былые времена, настолько далёкие, что уже с трудом верилось в их реальность, они часто гуляли вдвоём. Бродили по дворам, льстили равнодушным продавщицам, чтобы те продали парочку «злодеек». Сдирали коленки в кровь, но всё равно продолжали кататься на том самом злополучном повороте. Будучи детьми, любили тискать очередных котят тёти Амаи с соседнего двора. Родители запрещали туда ходить. Запрещали... Забытое слово, которое раньше казалось проклятьем, а теперь — недоступной роскошью.
— А помнишь... — Осаму смолк. Набрался сил и продолжил: — Помнишь, как мы тогда на лавочке до пяти утра просидели, когда я папин новый ноутбук сломал и домой возвращаться боялся?
— Естественно, — с неприкрытой радостью, вызванной тем, что Осаму сам начал говорить, да ещё и на такую хорошую тему, замахал головой Чуя. — Меня тогда комары капец как искусали.
— Пачка сига... «злодеек» спасла столь безнадёжную ситуацию.
— Арбузная жвачка, между прочим, тоже присутствовала.
— Она была дыневая.
Снова (наконец) стало хорошо. Просто хорошо. Никак иначе не описать — и описывать не было необходимости.
Нам хорошо — и этим всё было сказано.
Не хватало лишь объятий; долгих, шепчущих солнечные лучи на висках.
Будто прочитав его мысли, Накахара подсел поближе, не стал поднимать тряпичное тело. Лёг в гнездо носков, бинтов и редких вздохов. Устроился головой на чужом предплечье, скрытом марлевыми повязками.
— Чуя... — еле слышно позвал Дазай, непонятно почему очень надеясь получить ответ.
Получил:
— Ты любишь меня?
Осаму прошёлся прозрачной рукой по огненным волосам, перебирая потные пряди. Он находил узелки и старался их распутывать, выплетал маленькие косички, которые тут же расплетал, начиная медитативный цикл заново. Умиротворённо-чисто и тихо вздохнул:
— Люблю, — Дазай выудил лежащую на молочном пледе с бахромой по контуру руку, поднёс к лицу. Дунул на торчащий мизинец и вдохнул запах лавандового мыла из детства. — А ты?
— Твой отец идёт. — Чуя сел, отстранившись.
Сразу же после сказанного послышались осторожные шаги. Дверь открылась — вошёл отчим в рваных крокодильих тапочках и юбилейном халате в клетку. Между средним и указательным пальцем согнутой в локте правой руки дымилась сигарета.
Не «злодейка».
Он вздохнул — тяжело, почти как вздыхает Осаму. Нервно покрутил папиросу. Затянулся. Плюнул в угол. Начал:
— Доброе... добрый день, Осаму. Как спалось?
Дазай сразу понял наводящую интонацию и несуществующий намёк. Но всё же ответил:
— Нормально. — Мужчина вздохнул ещё раз. Повисла тишина. — Зачем ты пришёл? — обратился к нему Осаму. Опомнившись, почесал липкий затылок. Наверное, прозвучало слишком грубо. Исправился: — Что-то хотел,
пап?
— Да,
сын... Дело в том, что мы с твоей
мамой решили съездить к её родственникам в Германию. Недельку побудешь дома один, не против? — Так называемый «сын» уже хотел что-то ответить, но не успел. — Билеты мы уже купили, чемоданы почти собраны. Завтра утром уезжаем. — Вспомнил отцовский долг: — В школу там ходи, наверное. Ешь что-нибудь... Ну, ты понял. Не маленький уже.
И ушёл. Просто озвучил свои мысли, что было вовсе необязательно. Осведомил о пропаже на неделю, хотя, вероятно, и не собирался этого делать. И так виделись втрое реже.
Пропажа родителей не была так важна, в отличие от пропажи действительно родного человека.
Потупившись в закрытую дверь несколько минут, Дазай потёр переносицу и оглянулся. Пусто, никого.
Совсем один...
— Ты так и не ответил, — напомнил он. Но мёртвые не имеют голоса. А даже если имеют — без воли свыше ответить не способны. —
Любишь ли ты меня?
Измотанный тяжёлой жизнью чайник не включался уже более трёх лет. Пресное печенье давным-давно кончилось, а упаковки, висящие над окном, затихли, перестав шелестеть, когда его открывали. Ведь его не открывали. Запакованный в пакетиках заграничный чай из Германии «Florapharm» навсегда останется нераспечатанным. Не опробованным.
«Хорошо ли было? — спросит внимающий проходимец. — Безусловно. И безумно, — подтвердит потухший голос».
Чуя ответил выцарапанным
«Люблю» на чужом запястье. Обведённым ядрёным маркером
«Люблю» в учебнике по литературе за прошлый год. Написанным
«Вечно люблю» на старых обоях с голубыми цветами над кроватью. Въевшимся в сердце и вшитым в разум
«Буду любить до скончания века».
Одного лишь тебя.
