Грязь и страсть

Деревня. На огороде.

Солнце, тяжёлое, раскалённое, висело над садом, выжигая всё живое. Воздух гудел от жары, лип и прилипал к коже, как сладкий мёд. Пыль висела в воздухе, а из старого радио на веранде шипела музыка — почти как фон к порнографической сельской пьесе. Феликс стоял на коленях между грядок в старых обтягивающих шортах, которые врезались в ягодицы так глубоко, что казались частью его тела. Майка, насквозь мокрая, прилипла к спине, вырисовывая каждый изгиб позвоночника. Лицо блестело от пота, а губы были изранены от собственных зубов. Он резко дёрнул сорняк, ругнулся, уколовшись о крапиву и сорвал с себя перчатки, вытирая грязные ладони о бедро. На веранде — картина из грязных, запретных фантазий: Хёнджин. Лениво развалился в кресле, льняная рубашка распахнута, обнажая грудь, сигарета едва держится между пальцами, а взгляд — прожигающий, как у хищника, который собирается разорвать свою жертву. Он смотрел на Феликса не как на человека — как на дырку, которую нужно срочно использовать. — Ля какой, сучонок, — хрипло выдохнул он, стряхивая пепел. — Весь в земле, потный, волосы растрёпаны… Чисто как после хорошего траха. Ты хоть представляешь, как ты меня бесишь и возбуждаешь одновременно? Он поднялся. Медленно, как кошмар наяву, начал спускаться по скрипучим ступеням — с ленивой, грацией хищника. — Честно? Я бы тебя прямо тут, на грядке, опустил лицом в землю и выебал до хрипов. Пока ты не стал частью этого участка. Прямо сейчас. Как тебе идея? Феликс обернулся — в глазах бушевало нечто между яростью и голым, первобытным вожделением. В пальцах — мокрый, жалкий пучок укропа, который он с явной яростью метнул прямо в грудь Хёнджину. — Пошёл нахуй, извращенец, — процедил он сквозь зубы. Но голос предательски дрогнул. Хёнджин не отреагировал всерьёз — лишь ухмыльнулся так, как улыбается волк, когда понимает, что овца больше не убегает. Шаг вперёд — и одним резким, мощным движением он швырнул Феликса в грядку, будто мешок картошки. Земля будто заплакала под их телами, сорняки больно впились в кожу, но всё это уже не имело значения. — Нравится тебе, значит, в грязи валяться? — прохрипел он, вжимаясь в него всем телом, тяжело, нахально, как хозяин. — Тогда я покажу тебе, как ебутся в земле по-настоящему. До стона, чтобы даже трактористы в поле в панике перекрестились. Он сорвал с него майку, как будто она была не одеждой, а просто мусором на пути. Провёл ладонью по влажному, дрожащему от возбуждения животу, спускаясь всё ниже — туда, где уже всё пульсировало в предвкушении. Феликс зашипел, изогнулся, но ни слова — ни протеста, ни просьбы. Только дыхание — горячее, рваное. — Тяжёлый ты, как трактор! — выдохнул он, но руки вцепились в плечи Хёнджина, будто моля: «Не смей останавливаться». — А ты дерзкий. — Хёнджин ухмыльнулся, впиваясь зубами в его ухо. — Но ведь ты так и хочешь. Чтобы жёстко. Чтобы до синяков, до такого крика, что вся деревня подумает, что тебя режут. Хотя им не привыкать. Он резко сдёрнул с Феликса шорты, не церемонясь. Просто сорвал, будто рвал подарок — и там, под солнцем, перед ним оказался Феликс: испачканный, потный, лохматый и такой до безумия красивый, что у любого бы сорвало крышу. Пальцы вцепились в бёдра, грубо сжали ягодицы, оставляя на коже алые следы. Феликс вздрогнул, захлебнулся воздухом, дрожь прошлась по позвоночнику. — Ты ебанутый, Хён… — Знаю, — прорычал тот. — И ты от этого мокнешь быстрее, чем от летнего ливня. Он впился губами в шею, жадно, как голодный. А потом — зубы. Острые, злые. Феликс вскинул голову и застонал, неприлично громко, так, что даже воробьи разлетелись. — Я тебя так выебу, что потом даже к лопате подойти не сможешь без флешбэков. Будешь стонать от одного слова “грядка”. Феликс попытался пнуть его — жалко, нелепо, как попытка котёнка укусить тигра. — Я заставлю тебя выть. Умолять. Царапаться, как бешеный. Кусаться, визжать. — Да трахни ты уже или завались!.. — простонал Феликс, сбрасывая последние обрывки гордости и стыда. — Вот так мне и нравится, — прорычал Хёнджин. — Когда грязно, громко, смачно. Когда ты меня ненавидишь — а кончаешь сильнее, чем от любви. *** Хёнджин нависал над Феликсом, как чёртов хищник, которому уже плевать на охоту — добыча под ним, тёплая, изнывающая, сладкая до тошноты. Его взгляд пылал голодом — тёмным, голым, грязным, как будто внутри него что-то выло: трахни его, разорви, сделай своим. Хотя он уже итак твой. Одежды на них уже не было. Всё давно валялось в укропе — вон там, где качаются сорванные шорты и валяется грязная футболка. Сейчас было только тело. Сладкое. Влажное от пота, от слюны, от желания. Феликс лежал под ним, весь в земле, с дыханием рваным, будто после бега. Щёки пылали, губы покусаны, глаза стеклянные, затуманенные от возбуждения. — Ты у меня просто ебучее совершенство, — процедил Хёнджин, склонившись к его уху, — такой сладкий… вспотевший, весь в земле… С таким лицом, будто только что вылез из клуба — и мой. Только мой. Он впился зубами в его соски, как в жажду. Терзал их языком, прикусывал, затягивал в рот, пока Феликс не начал дрожать всем телом. Стоны срывались, как проклятия, как будто каждое прикосновение выдирало из него кусок души. Земля под ними уже превратилась в месиво — грязь, пот, их тела, дёргающиеся в ритме жара. — Ты конченый… — прохрипел Феликс, выгибаясь, хватаясь за траву, будто надеясь за неё зацепиться, — бабка тебя проклянет если увидит.. — Ну и пусть, — усмехнулся Хёнджин, поднимая голову. На губах — грязь, слюна и дьявольская усмешка. — главное, я выебал своего младшего брата на её грядках. Он укусил сосок так резко, что Феликс вскинулся всем телом, застонал, будто его порвали изнутри, дыхание срывалось, в глазах заплясали звёзды. Хёнджин не ждал — плюхнулся в грязь, откинулся назад, как деревенский царь, раскинув ноги, распахнутый, в напряжении, как туго натянутая струна. — Давай, сладкий, — прохрипел он, хватая Феликса за бёдра. — Ползи ко мне. Хочу, чтобы ты сам сел на мой член. Сам, по своей воле. Без нытья. Медленно. Я хочу видеть, как ты издыхаешь от желания, как дрожишь, как сжимаешься на мне, будто боишься впустить слишком глубоко. Феликс покорно встал на колени, тяжело дыша. Его руки дрожали, губы распухли от укусов. Он подался вперёд — и опустился, зажмурившись, стиснув зубы так, будто сдерживал вопль. Плоть входила в него с силой, с жаром, с растяжением, которое больно и чертовски сладко. Он застонал низко, с надрывом, будто в нём что-то рвалось. — Блять Хён ты… — он не мог договорить. Только хрип, только стон, только тело, изогнувшееся в экстазе. — Громче, — прошипел Хёнджин, всаживая бёдра вверх, — Пусть вся деревня знает, как ты скачешь на своём старшем брате. Как тебе хорошо. Как ты меня жаждешь, как пускаешь слюни от моего члена. Феликс завыл — иначе это уже не назвать. Его тело дергалось, движения стали яростными, тяжёлыми. Бёдра хлопали по бёдрам, всплескивая звуки на весь участок. Земля прилипала к коленям, волосы сбились в ком, спина вся в царапинах. — Я твой.. сладкий извращённый брат, — простонал он, будто это было признанием, проклятием и молитвой сразу. Хёнджин сжал его за бёдра так, что наверняка останутся следы. Он не отпускал. Он трахал его, как будто хотел оставить в нём отпечаток навсегда. Не только физически — но и под кожей, в душе, в памяти. — Чёрт, ты такой сладкий, что у меня мозги плавятся. — Быстрее… — выдохнул Феликс, двигаясь уже с безумным ритмом, будто боялся, что сейчас развалится, если не доведёт себя до конца. Его бёдра шлёпались о пах Хёнджина, звук был смачный, похабный, грязный. Пот катился по вискам, по шее, капал с кончика носа. — Ты посмотри на себя, — выдохнул Хёнджин, вцепившись в его ягодицы с силой, как будто собирался оставить синяки на всю жизнь. — Разъезжаешься по мне, будто хочешь, чтоб я тебе внутренности вывернул. Феликс всхлипнул, зажмурившись, и ещё сильнее опустился, до самого основания, до самого конца. Он чувствовал, как внутри жгло, как каждый толчок бьёт в мозг, в нервы, в самое нутро. Он не мог остановиться. Не хотел. Всё его тело требовало этого сумасшедшего ритма. — Хён… я… сейчас… чёрт… — он выгнулся назад, упираясь руками в землю, задыхаясь. Хёнджин, стиснув зубы, задвигался сам, резко, глубоко, хищно. Захватил его бедро, сжал, подался вперёд, загоняя себя в Феликса каждым резким толчком. — Кончай на мне, сладкий, — выдохнул он в ухо Феликса, кусая мочку. Эти слова сработали как взрыв. Феликс закричал, охрипшим, надорванным голосом, выстреливая сперму между их телами, пока грудь судорожно вздымалась, а тело тряслось в конвульсиях. — Хёнджин!.. — выкрикнул он, как молитву, как проклятие. — Вот так… — прорычал Хёнджин, крепче сжав его, вогнал себя до конца и замер, а затем со стоном разрядился в него, крепко прижав, будто хотел вплавить их тела друг в друга. Он остался внутри, тяжело дыша, пока Феликс почти без сил обмяк у него на груди, весь мокрый, дрожащий, испачканный и в поте, и в грязи, и в сперме. — Блять… — выдохнул Хёнджин, чуть касаясь губами макушки младшего. — Это было лучше, чем купание в речке в жару. Феликс слабо усмехнулся, хрипло: — Молись, чтобы бабушка не вышла сейчас с лейкой. Убьёт нас к чертям.. Хёнджин усмехнулся, не вытаскиваясь: — Ну и к черту её. *** Они лежали на тёплой, растрёпанной земле, в священно обесчещенных грядках, посреди изнасилованного укропа и сломанной в агонии малины. Феликс тяжело дышал, прижавшись лбом к плечу Хёнджина, как будто тот был единственным спасением после бурного конца света. На нём — всё: пот, пыль, сперма, следы укусов, любовных атак и искренне довольная мина человека, которого унесли на Луну и трахнули в вакууме. Губы у него дрожали, были распухшими и покусанными, а грудь судорожно вздымалась. Ноги дрожали. — Я… не чувствую задницы, — выдохнул он сипло, вглядываясь в небо, как будто искал там своего ангела. — Серьёзно, как будто меня трахнул трактор. Или, точнее, ты — в костюме трактора и на максималках. — Не дуйся, котёнок, но ты сам прыгал так, как будто выиграл батл на порнофестивале, — лениво хмыкнул Хёнджин, скосив на него взгляд с тёплой, влюблённой усмешкой. — Хоть член у меня до сих пор в эйфории. Он провёл пальцем по животу Феликса, размазывая сперму так небрежно и нежно, будто это была мазь от солнечных ожогов. — Я окончательно влюблен. — выдохнул Хёнджин с тёплой, тяжёлой ухмылкой. — Эти грядки теперь святые, — прохрипел Феликс. — Здесь можно ставить алтари. — Не святые, а проклятые, — усмехнулся Хёнджин. — Я уверен, редиска уже подала жалобу на изнасилование. Феликс слабо фыркнул, прикрыв глаза рукой. — Я весь в тебе. В ушах, на лодыжках, между пальцев. Ты залил меня, как дом под наводнение. — Идеальный ты, — хмыкнул Хёнджин. — Пахнешь мной, весь покусан, изломан, растянут до дрожи. Галерея бы тебя с руками оторвала. “Картина под названием — наслаждение после апокалипсиса.” Он встал, как победитель в межконтинентальном сексуальном поединке, и не скрывая гордости, потянул Феликса за руку. — Пошли к колодцу. Пока базилик не написал заявление в полицию. Феликс застонал, поднявшись, как воскресший из могилы. — Ты… чудовище. — И я тебя люблю, — ухмыльнулся Хёнджин, прихлопнув его по заднице. *** У колодца они выглядели так, будто сбежали с пх версии съёмок "50 оттенков серого". Хёнджин смачивает полотенце, а Феликс трёт грудь, будто пытался стереть всё — чувства, сперму, воспоминания, грядочную травму. И снова взгляд к бедру — фиолетовый укус. Хёнджин был как голодный волк, и в то же время — влюблённый до безумия. — Ты был… — простонал Феликс, — как бешеный. — Потому что люблю, дебил, — тихо сказал Хёнджин, обняв его за талию, — я тебя трахнул с любовью. И любовь была не братская. И тут — из кустов появилась бабушка. С лопатой. Лицо у неё было такое, будто она только что застукала деда с соседкой. — Ага! Вот вы где, грешники с жирным рейтингом 21+! — заорала она. — Я пошла за луком, а тут “Дача.com/инцест/укроп”. Без цензуры, с дублями и полной еблей удобрений! Феликс схватился за полотенце,и попытался скрыть всё видное. — Ба! Это… это… йога для двоих! Тантрическая, с проникновением… сознания! — Сознание ты себе в жопу засунул, а не проник! Это что, новый вид садовой медитации — “Раскрой чакру на члене брата”?! Хёнджин закашлялся от смеха, еле держась на ногах: — Ба, серьёзно. Ты заслуживаешь Netflix-шоу. Назовём его “Выеби любимого — и оживи чернозём”. — Ты, утырок, — зашипел Феликс, — хочешь, чтобы она прямо сейчас зарезала нас тяпкой? — Ладно… Ба, спасибо за грядки. Мы их использовали по назначению. Очень продуктивно. — Иди ты… в редиску! — бабка подняла лопату. — Я двадцать лет растила этот огород, а вы устроили тут.. хрен пойми что! Если я найду хоть каплю спермы в клубнике — засажу вам обоим эту лопату туда, где солнце не светит, и буду поворачивать до полного очищения! — Прости… — выдавил Феликс. — Это любовь… — Да знаю я, какая это “любовь”! Там укроп до сих пор лежит, как изнасилованный вьетнамец, а петрушка уже записалась к психиатру! Она развернулась и пошла прочь, грозно бурча: — Грешники! От вас даже курица сдохла — прямо во время вашего шоу! Всё, пошла святой водой поливать фасоль! Хёнджин обнял Феликса за талию и поцеловал его в макушку, с нежностью. — Ну что, грешник мой, следущий раз в сарае? Или повторно на грядках?