Последняя ночь

Стервятник где-то в середине ночи выкрался и спальни Третьей, оставив трость около кровати – если Слон проснется, то завопит, что вожака похитили. Рыжий ждал его на Перекрестке, до которого Стервятник без привычной трости еле доковылял, мрачно предвещая на утро нестерпимую боль, если Рыжему вдруг взбредет в голову пройтись по ночному Дому. Тот вальяжно разложился на диване, светясь в темноте алой рубашкой и нахальством. Стервятник вдруг чувствует подозрительное одиночество, запоздало понимая, что Тени у него в этой темноте больше нет. – Ты сегодня позже обычного, Рекс. – Он намеренно тянет последнюю Р, не оборачиваясь на прибывшего. Замерший у порога Стервятник морщится. – Я же просил не называть меня так, Смерть. – Он низко тянет последнее слово, вторя тону собеседника. – Скажи это еще раз, твой тон так возбуждает. Стервятник не может сдержать тяжелый вздох, но все-таки подходит ближе. Рыжий снова отшучивается. Рыжий снова становится Рыжим – сумасшедшим вожаком Крыс, а не тем мальчиком с печальными глазами, которого Рекс встретил когда-то в Могильнике, с самого первого взгляда осознав, что нуждается в этих глазах. Подойдя ближе, Стервятник замечает привычные для дневного времени зеленые очки – очки! Они наносят вполне серьезное оскорбление как самому Папе Птиц, так и их встречам в целом. Это неприятно. Это заставляет Стервятника становиться – оставаться – Стервятником, а не тем человеком, который привязался слишком сильно к слишком не подходящему для этого человеку. – Извини. – Рыжий тушуется, не встречая ответа на неудавшуюся шутку. Рекс садится рядом с ним, наблюдая, как тот собирает себя в серьезную позу и наконец снимает очки. – Как ты сегодня? – Говорит Смерть, поймав тяжелый взгляд собеседника. – Хуже, чем обычно. – Отзывается он, чувствуя, что вообще не в силах сейчас говорить. О встречах Рекса и Смерти никто не знает. О встречах Стервятника и Рыжего знает Слепой, потому что от его органов ощущений не скрывается ни одна пылинка, Сфинкс, потому что все, что встречает Слепой на этой половине Дома он передает ему, Шакал Табаки, чье понимание и бестактность  распространяются слишком далеко, Р Первый, потому что случайно встретил их ночью и Конь – самый преданный сын коридорной стаи, которую многие не воспринимают всерьез, хотя те всегда видели больше остальных и не держали язык за зубами. Но все молчали. О Коне не знали даже Стервятник и Рыжий. – Приближается выпуск. – Начинает Смерть, и Рекс уже знает, чем закончится этот диалог.  Это слишком тяжелый разговор для них обоих. Мыслей на одну и ту же тему было слишком много – настолько, что ни одного слова известного им языка не хватало. Слова казались мелочными и при этом пафосными. Недостойными выражать все их чувства. Дом затих. Это было странно, потому что на самом деле Дом никогда не засыпает: у какой-нибудь затерявшейся Крысы будет слышна музыка из наушников, из-за двери вдруг может раздаться чей-то храп или где-то намного дальше, чем просто за стеной будут шептаться такие же разговоры как этот. – В последнее время весь Дом гудит об одном. – Замечает Рекс, избегая смотреть на Смерть. Тишина гнетет. Где-то за окном проухал филин, и Рекс чуть было не вздрогнул на этот резкий звук. Грудь привычно сдавливает – слишком много их последних встреч были построены на этом чувстве. На непонятном чувстве тоски и только предстоящей горечи, которое он всеми возможными силами отгонял от себя. Смерть молчит, но хочется попросить его заткнуться, чтобы ничего так и не сказал, не прокричал с глупым пафосом, а заодно и думал потише. – Ты ведь… – Смерти приходиться откашляться, он не заканчивает фразу, но этого и не нужно. – Я не способен на это, ты знаешь. – Рекс равнодушно оглядывает пустой темный коридор, освещаемый парой кривых полосок лунного света из окна. Смерть сцепляет руки в замок и смотрит в противоположную сторону. – А… – он запинается, но заставляет себя продолжить, – физически или?.. – Физически. Он перебивает его, что позволяет себе очень редко, но сейчас Смерть чувствует лишь облегчение от отсутствия обязанности произносить все это вслух. Чувствовал секунду назад. – Ну… Ясно. – Он вздыхает слишком шумно для этого места. Меняет позу. Понимает, что лучше бы молчал, ведь на самом деле всегда знал ответ. Но не уходит. Наверное, потому что не может уйти. Рекс ставит последнюю точку. Говорит напрямую, что Смерти пора перестать цепляться за эти ночные вылазки с Папой Птиц, что ни сейчас, ни с самого первого раза они ничего не значили. В глобальном смысле для них обоих. Это даже не точка – крест, объясняющий все и даже больше, самый последний, написанный так резко, что под ним не должно быть видно предыдущих букв. Смерть все еще видит прошлый почерк и с отвращением наблюдает, как жалко звучит его отчаянная попытка: – Мы могли бы… жить вместе после выпуска. Я имею ввиду… – уточнения излишни, но замолчать теперь слишком сложно, слишком страшно все же дождаться ответа и хочется минимизировать шансы и так невозможного недопонимания. – Ты бы вряд ли вернулся к семье, если она у тебя есть, я не знаю, ты не говорил, но мне возвращаться не к кому, так что мы оба свободны как ветер. – Он позволяет себе нервный смешок. Хочется сказать что-то еще, только бы повернувшийся в какой-то момент Рекс не смотрел на него так. В душу. Теперь он понимает, почему люди обрадовались, когда он сам надел очки. Рекс кивает. И понимает, что не стоило этого делать. Смерть позволяет себе отвернуться. Снова. Их встречи были построены на зрительном контакте, но сегодня для обоих это слишком тяжело. На самом деле это не «да». Не вынужденное, не невольное, не равнодушное. Это не «нет». Не презрение, не злость, не показательное «мне все равно». Это очередное «я не знаю», которое просто не захотелось высказывать. Это не договор и не обещание. Это то, на что было бы слишком наивно возлагать хоть какую-то надежду. Это то, на что Смерть все-таки надеется. Конь стоит в нескольких шагах от них, за стеной, не понимая ни слова и не имея возможности сбежать из-за грохочущих обычно ботинок. С утра будет слишком неловко от полушутливого вопроса вожака о том, где же это он пробыл всю ночь.

***

Их следующая встреча не такая тихая, неторопливая, тайная, но не менее тяжелая. Дом в эту ночь слишком живой. Кто-то бегает по его жилам туда-сюда, грохоча вещами, треща в последний раз с друзьями, плача в этих стенах тоже в последний раз. Стервятник спешит за всеми, проклиная тяжесть в груди, но – не успевает. Рыжий окрикивает его всего в нескольких мгновениях от последнего шага, заставляет обернуться и снимает очки. Совершенно чудесным образом вокруг никого не оказывается – по крайней мере, так кажется обоим. – Так… что? – Вопрос излишен. Смерть знает это, видит, что уже произошло, но не может не спросить. Сердце защемило. Стервятник… Рекс понимает, что не имеет права смотреть в эти глаза. Он молчит. Потому что говорить больше нечего. Потому что «ты знал, что так будет» звучит слишком эгоистично, «так получилось» – слишком глупо, а за попытку извиниться он придушил бы сам себя. Смерть знает больше, чем хочет спросить. От понимания этого становится тошно – невысказанное душит, отдавая крохотными иголочками в носу. Ночь подходит к концу. Последняя ночь и последний конец. Что-то решать надо именно в эту растянувшуюся липкую секунду, но все решилось еще слишком давно – или совсем недавно, для них и для Дома это не имеет ни малейшего значения. – Я, – голос Рекса хрипит, он выцарапывает из себя слова чуть ли не через боль – просто чтобы не позволять Смерти топиться в этой мнимой тишине, – всегда переставал чувствовать Его рядом с тобой. С нашей последней встречи Он ушел насовсем. – Это плохо? Смерть стоит как-то напряженно, будто готовый в любую минуту убежать. Он закрывает собой дверь какого-то кабинета. Рекс вздыхает. Снова. И медленно качает головой, чувствуя себя в не самом качественном романе откуда-то с женской половины Дома. – Я не могу по-другому. Ты знаешь. Извини. – За раз говорит все, от чего отказывался пол мгновения назад. На плечо Смерти ложится холодная рука, хозяина которой даже не нужно узнавать. Он пропускает его в класс, и Слепой оглядывается на Смерть, улыбнувшись вдруг как-то рвано, горько, как может только Слепой и как он делает впервые. – Я помогу. – Он протягивает эту же руку Рексу, и Смерть больше не в силах смотреть. Более того, он не имеет права. Дверь за ним закрывается с еле слышным скрипом. Рекс хочет отказаться в последний момент, но взгляд Слепого его останавливает. В комнате, называемой Хламовником, ранним утром проснулся семилетний мальчик. Проснулся, как ему показалось, оттого, что увидел плохой сон. Он лежал, зажмурившись, пытаясь припомнить, что же ему снилось такое отвратительное, но сон ускользал, не давая поймать себя, пока мальчику не надоело за ним гоняться. Открыв глаза, он удивился внезапной смене настроения. По утрам он бывал мрачен и раздражителен. Но только не сегодня. Это утро показалось ему чудесным. Он с необъяснимым восторгом оглядел спальню. Зарывшихся в подушки соседей по комнате, детские рисунки на стенах, розовое небо в распахнутых окнах, и в конце, сладко замерев – голову брата, лежащую на краю его подушки. Почти точную копию его собственной. У Рыжего восемь детей (он заверил, что от одной жены), четыре собаки, две лошади и стадо овец. Он показал мне фотографии всех, кроме последних…