Tenderly

      Ночной город просыпается около одиннадцати. Двери давно распахнуты, но именно сейчас пространство начинает жить по-настоящему. Сейчас время не для будильника или чашки торопливого кофе — нет. Это было другое пробуждение: медленное, томное, с запахом дыма, гудением моторов и чем-то таинственным.       Темнота плотно легла на улицы, превращая витрины в зеркала, а прохожих — в силуэты. Фонари отбрасывали золотистые лужи света на мокрый асфальт, в которых отражались каблуки, подошвы кроссовок и редкие капли дождя. Из-за угла доносились глухие басы — клуб начинал набирать обороты.       Люди стекались со всех сторон, будто по зову, понятному только им. Кто-то в спешке поправлял ворот рубашки, кто-то смеялся, держась за чью-то руку, кто-то курил, глядя в пустоту, будто искал в ней ответ. Шум становился гуще — смех, музыка, визг тормозов, звон бокалов. Дым свешивающийся с прохладным воздухом ощущался иначе.       Люкс-клуб Tentation сиял, как драгоценность на запястье города. Его двери были приоткрыты, и оттуда выливался холодный красный свет, аромат дорогих духов, тонкий звон бокалов. Внутри — смех, шелест вечерних платьев, мужские взгляды, полны обещаний, и музыка, похожая на медленный вздох.              У входа, слегка в стороне от бархатной очереди, стояла она.       Темные волнистые волосы небрежно падают на плечи и едва касаются лопаток. Черное пальто свободно спадало с плеч, открывая линию ключиц и тонкую цепочку на шее. В тонких пальцах — сигарета, горящая ровным, ленивым огоньком. Она курила медленно, будто растягивала момент. Не из скуки — из удовольствия.              Мужчины смотрели на неё с интересом, женщины — с легкой настороженностью. Она же не смотрела ни на кого. Ни к кому не стремилась. В её взгляде не было ожидания — только знание: всё, что ей нужно, придёт само. Или она возьмёт это, когда захочет.       Внутри Tentation царил полумрак, подсвеченный янтарным светом из-под хрустальных ламп. Пространство клубилось музыкой, тихими разговорами и ароматами, в которых угадывались табак, цитрус и что-то сладкое, почти карамельное.              Девушка прошла мимо охраны, даже не взглянув в их сторону. Ни один из них не осмелился остановить её — слишком уверенная походка, слишком спокойный взгляд. Те, кто бывал здесь часто, знали: она — не просто гость. Она — часть этого места.       Бар располагался вдоль стены, подсвеченный теплым светом, отражающимся в бутылках, выстроенных за стеклом. Она заняла высокий кожаный стул у самого края стойки — как всегда, ближе к выходу, но достаточно глубоко, чтобы видеть всех.       Бармен заметил её сразу. Высокий, с собранными в хвост волосами, он слегка улыбнулся — не заискивающе, а по-своему тепло.              — Как всегда? — спросил он, отставляя в сторону шейкер.       Она затушила сигарету в мраморной пепельнице, не глядя.       — Удиви меня, — ответила она, и в голосе её прозвучало лёгкое, почти невидимое, веселье. — Только без сладкого. Сегодня — не та ночь.       Он кивнул и ушёл в ритме, который подсказывала музыка. Её пальцы скользнули по кромке бокала, оставшегося от предыдущего гостя, будто играя. Ей не нужно было пить, чтобы чувствовать вкус ночи — он уже был на её губах.       Через пару минут перед ней оказался тонкий, высокий бокал с чем-то тёмным и дымным.       — Легкий дым, сухой ром, немного шалфея. Названия у него нет. Ты дашь сама, если захочешь, — сказал он и отступил, словно уступил.       Она взяла бокал, отпила, и на губах заиграла едва заметная улыбка.       — Хорошо, — сказала она. — Но ты рискнул. Я могла быть не в настроении.       — Ты всегда в настроении, просто разном, — спокойно ответил он и занялся другими гостями.       Усмешка. Слова Нейта — бармена, часто заставляли испытывать эмоции. Лишнего не позволял себе ни разу, Ада Вирджиния ненавидела этого в людях. Слишком часто кто-то пытался забраться в душу, узнать получше, копнуть поглубже. Но не удавалось. Она не допускала этого. А Нейт, работающий здесь последние пять лет был другим. Много размышлять Вирджиния не хотела на его счет, но знала всегда — он ей приятен.       Вибрация телефона заставила оторваться от коктейля и отдать своё внимание устройству.

Прости, сегодня слишком поздно поняла что не могу вырваться. Надеюсь ты хорошо повеселишься, люблю и обнимаю, встретимся на неделе! Чмок!

Ева

      — Ну конечно. Классика. — Вырывается из уст.       Она устало вздыхает, прикрывает глаза и делает ещё один глоток обжигающего горло напитка. Встречи с Евой были необязательными. Как минимум последние года два, слишком часто посвящать время подруге стало не рациональным решением в расписании девушки. Поддерживали связь так же крайне редко. Это дало свои плоды, из-за чего девушки отдалились, и больше не посвящали друг друга в свои личные дела так, как было это раньше. Но в современных реалиях, было крайне важно иметь хоть кого-то под боком.              Несмотря на всю закалку к одиночеству, Ада Вирджиния осознавала что остаться совсем одной не сможет.       В любом случае, разочарование от сообщения подруги и правда не испортит её настроение. Не успевает сместить свои мысли от последнего, она улавливает совершенно новый запах, в облаке с табачным дымом, алкоголем и сладкими нотами карамели. Запах костра, сырости и дерева. Сочетание никогда не слышав ранее, привлекает внимание и она оборачивается в попытке уловить хозяина этого парфюма.       Высокий брюнет, на вид все сто девяносто сантиметров, садится на диван с левой стороны в компании других парней. Рассматривать их всех Вирджиния не намерена, её взгляд прикован к молодому парню только севшему к ним. Мужественные черты лица, остро выраженная челюсть, на которой виднеется щетина, густые темные брови, гармонично сочетающиеся с уверенным карим взглядом, который так же изучает девушку за барной стойкой. Они играют в игру, не проговорив правила. Она видит как губы слегка шевелятся в движении и грудь вздымается сильнее, сделав глубокий вдох. Им обоим нравится эта игра, голодные взгляды и уверенность в глазах.       Но Вирджиния отводит взгляд первая не потому что проиграла, а ради собственного эго.              Она не даст кому-то надежды на привлечение её внимания. Слишком банально. Не по её правилам.       Ада Вирджиния отодвигает бокал в сторону, взглядом находит Нейта за стойкой. Он разговаривает с кем-то, но, как всегда, чувствует её. В этот раз она просто медленно поднимает указательный палец и обводит край бокала. Нейт без слов кивает и достаёт бутылку с тёмной этикеткой.       — Второй раз рискуешь, — бросает она тихо, когда он ставит перед ней новый коктейль.       — Ты не из тех, кому понравится одинаковое, — отвечает он, и на мгновение между ними повисает лёгкое напряжение. Ни улыбки, ни флирта — только молчаливое понимание.       Вирджиния встаёт. Без резкости, с достоинством, которое отличает её движения.       — Присмотри, — кивает она в сторону бокала и исчезает в толпе, направляясь к уборной.       Проходит несколько минут. Холодная вода, взгляд в зеркало, короткая проверка макияжа. Всё на месте. Особенно маска, в которой она выходит к людям.       Возвращаясь, она замечает, что бокал стоит на том же месте. Лёд медленно тает, будто не решается нарушить тишину напитка. Она делает глоток. Глубокий. Напиток снова обжигает, но уже не так резко — как старое чувство, которое научилась контролировать.       Она не задерживается. Встаёт, берёт клатч, закидывает пальто на плечи и выходит на террасу для курящих. Здесь темнее, прохладнее, воздух свеж, несмотря на дым и шёпоты чужих разговоров.       Сигарета загорается мгновенно. Её рука уверенно держит огонёк. Красный шелковый топ пропускает холод к телу, от чего по телу пробегают мурашки. Губы чуть приоткрыты, дым лениво струится в сторону. Она делает шаг в сторону, туда, где чуть тише.       И именно там он появляется.       Высокий, с чуть насмешливой улыбкой и взглядом, который будто давно что-то понял про неё.       — Жарко внутри, — говорит он негромко, не задавая вопросов. Просто констатация.       Вирджиния косо смотрит на него, чуть приподнимает бровь.       — Тогда зачем ты вышел сюда?              — За тобой, — отвечает он быстро, не раздумывая.       Его голос низкий, ровный, слышится хрипота. Без пошлости, без фальши. Просто прямота, обёрнутая в иронию.       — Уверен в себе, — произносит она и стряхивает пепел.       — Только когда понимаю, что есть, ради чего.       Пауза. Она вдыхает, смотрит на него дольше, чем следовало бы.       — Звучит как начало плохого романа, — выдыхает она дым и улыбается уголком губ.       Он смеётся тихо, наклоняет голову чуть ближе, но не вторгается.       — Или хорошего вечера, — говорит он, — если позволишь.       Она делает последний затяжной вдох, затушивает сигарету в пепельнице у ограды и, не отводя взгляда, отвечает:       — Если позволю…       Произносит почти шепотом, но в этих словах — ледяное спокойствие и вызывающее тепло.       Он делает полшага ближе. Не внаглую, просто стирая лишнюю дистанцию.       — Я не из тех, кто просит разрешения, — добавляет он, голос понижается, становится глубже.       — Да, я заметила, — отвечает она, чуть склоняя голову. — Но с такими, как я, это не всегда работает.       — А с такими, как ты, всё по-другому?       — С такими, как я, нужно чувствовать ритм, — она отходит на шаг, будто вырывая инициативу, и поворачивается к нему боком. — И не делать лишних движений, если не хочешь оказаться за бортом.       — Я хороший пловец.       — А я умею топить лучше, чем плыть.       Он усмехается, её игра заводит его — это видно. Глаза блестят, голос хрипнет от напряжения желания.       — И всё же ты здесь. Со мной. Говоришь, не уходишь. Зачем?       Она делает паузу. Напряжённую, выверенную, как в шахматной партии перед решающим ходом.       — Потому что, возможно, мне нравится наблюдать, как ты пытаешься.       — И я хорошо справляюсь?       — Ты только начал, — отвечает она, глядя прямо в глаза. — Но у тебя есть шанс. Если не будешь спешить.       Он слегка склоняет голову, словно принял правила.       — Я могу подождать. Пока ты решишь, что хочешь быть пойманной.       Она улыбается, впервые за вечер по-настоящему.       — А может, я просто решу позволить тебе думать, что ты поймал меня, — говорит она, и в её голосе звучит то самое: дерзкое, опасное, завораживающее.       Он не отвечает сразу. Просто смотрит на неё, будто уже не играя. Он хочет её — прямо, глубоко, без прикрас.       И именно в этот момент в тишине завибрировал телефон. Её взгляд скользит вниз, к экрану. Имя, высветившееся на дисплее, словно ледяной ветер по разгорячённой коже:       Отец       Она секунду смотрит, лицо чуть меняется — едва заметно, но достаточно, чтобы тот, кто смотрит внимательно, понял: что-то случилось. Или кто-то пробрался в её пространство, куда не был зван.       — Ты не ответишь? — тихо спрашивает он, чуть склонив голову.       — Это не тот звонок, на который стоит отвечать при свидетелях, — коротко бросает она и делает шаг назад, поднимая телефон.       — Погоди здесь. Или не жди. Мне всё равно.       И с этими словами она поворачивается и уходит обратно в клуб — быстро, будто выныривая из подводной игры на поверхность, где снова нужно дышать воздухом реальности.       Он остаётся на террасе. Пальцы тянутся к сигарете, но он не закуривает. Он не двигается вовсе. Только смотрит ей вслед. Весь жар исчез, но игра — ещё нет. Только стала сложнее. Ей потребовался еще один бокал после разговора с отцом и десять минут. Её лицо было спокойным, но внутри — лёгкое дрожание. Она ненавидела этот голос. Холодный, давящий, всегда звучащий как приговор. Отец не умел просто позвонить. Всегда — с целью. С упрёком. С укором. Она не брала трубку два месяца. Сегодня — поддалась. Почему — не знала.       Терраса почти опустела. Огоньки сигарет уже не мерцали повсюду, а музыка, долетавшая изнутри, казалась далёкой, как эхо. Только он — всё ещё здесь. Стоит у перил, пальцы сжимают бокал, взгляд устремлён в тёмную бездну ночи.       И тут она появляется. Возвращается так, словно и не уходила. Спокойная, уверенная, уравновешенная. Но в походке — что-то хищное, завораживающее. Он замечает, как её пальцы скользят по перилам, будто они горячие от желания.       — Куришь ещё? — спрашивает она, приближаясь.       Он протягивает ей сигарету, а Вирджиния медленно наклоняется к его руке, забирает её так, будто касается его пальцев губами. Поднимает взгляд — в глаза.       — Ты выглядишь так, будто за эти пятнадцать минут решил, что знаешь меня.       — Нет, — отвечает он, почти шёпотом. — Но теперь точно хочу узнать.       Она закуривает, затяжка — глубокая, томная. Потом медленно выдыхает в его сторону, дым разрезает воздух между ними.       — И с чего бы ты начал?       — С того, чтобы понять, как ты держишь себя в руках, когда тебе хочется сжечь.       Она делает шаг ближе. Рука скользит к его груди, едва касается — не жарко, но у него бросает в пот.       — Возможно, мне просто нравится смотреть, как горят другие, — шепчет она, пальцы прикасаются к его рубашке, неразрешённо, вызывающе, словно проверяя — а не дрогнешь?       Он медленно берёт её за запястье, но не отталкивает. Просто сжимает, крепко. Молча. Они стоят почти впритык.       — Опасная ты, — говорит он.       — Я — красивая катастрофа, — тихо, почти нежно. — Но я не для слабых.       Он подаётся ближе, и вот их губы — почти. Дыхание — общее. Ветер поднимает прядь её волос, и он откидывает её назад, не касаясь лица — только волосы.       — Если я поцелую тебя сейчас, ты остановишь?       — Возможно.       — А если не остановишь?       — Тогда я исчезну.       Он замирает, челюсть напрягается, он почти чувствует вкус её кожи.       — С ума сойти, — выдыхает он. — Ты возбуждаешь так, что больно.       — Хорошо, — шепчет она, — значит, я делаю всё правильно.       Она касается его щеки, подушечками пальцев скользит вдоль скулы, потом — вниз, к его шее. Его дыхание сбивается. Он тянется к ней губами, но она уже отступает. Полшага — как всегда. Игра её. Контроль её.       Они стоят близко. Слишком близко, чтобы игнорировать напряжение. Слишком далеко, чтобы это перешло черту. Она чувствует его — жар, дыхание, желание, пульс под кожей. Слышит, как он дышит хрипло, сдержанно. Борется с собой.       И от этого внутри неё разливается странное, глубокое удовлетворение. Власть. Над ним. Над собой.       Он снова наклоняется — ближе. И снова не решается.       — Ты… — выдыхает он, не договаривая.       Она ловит его взгляд и отвечает ровно, спокойно, как будто заранее знает его вопрос:       — Сложно?              Он смотрит на неё, как на шторм, в который нырнул с открытыми глазами.       — Невыносимо, — признаётся он.       Она чуть улыбается.       — Привыкай.       Он тянется к её руке. Едва касается её пальцев. Как будто хочет запомнить. Она позволяет. Но лишь на секунду.       Потом — снова шаг назад. Она уже у выхода. И прежде чем исчезнуть за дверью, она оборачивается через плечо. Их взгляды снова сталкиваются.       — У тебя хороший вкус, — говорит она. — В сигаретах. И в женщинах, похоже, тоже.       — А у тебя? — спрашивает он.       Она не отвечает. Только смотрит. Долго. С прищуром.       В тишине, между музыкой и их дыханием, возникает ещё одна грань игры.       И тогда она произносит:       — Не спеши, мальчик, — голос у неё мягкий, с почти ласковым металлом. — Торопливые редко добираются до конца.       И с этими словами она поворачивается и уходит, будто сцена завершена, будто занавес уже опущен. Не оборачивается. Потому что знает — он смотрит ей вслед. И будет ещё долго.       Снаружи ночь встретила её прохладой. Воздух пах сыростью, горячим асфальтом и чем-то дальним, почти забытым. Свет фонарей играл на лужах, отражал её силуэт, словно следил за каждым шагом.       Она достаёт сигарету, подкуривает. Затягивается. Медленно. Как будто сдерживает что-то внутри.       Стоит, вдыхая дым, не думая. Или наоборот — думая слишком много. Её лицо спокойно, но в глазах — странная тень. Что-то неясное, будто тоска по себе самой, по той, которой она была когда-то. Или, наоборот, по той, которой ещё не стала.       Шум улицы, далекий смех, гудки, музыка, изливающаяся из открытых дверей клуба — всё это будто мимо неё. Она не здесь. Она выше, дальше.       Игра началась, — думает она. — И я дала ему шанс.       Черная машина плавно останавливается у тротуара. Без сигнала. Водитель не выходит. Только свет фар касается её ног.       Она бросает окурок в урну, поднимает ворот пальто и садится в салон. Не оглядываясь. Ни на него, ни на ночь, ни на клуб, ни на себя. И исчезает за поворотом, растворяясь в городе, который никогда не знает, кого он только что потерял.