Сиреневое

Бесконечное гоготание назойливых папарацци и звенящие в ушах щелчки фотоаппаратов, слепящих неугомонными вспышками, оборвалось резким хлопком двери просторной гримёрной, в коей было сравнительно куда более тихо. За белым столиком с множеством ящиков, перед идеально чистым зеркалом спокойно сидел невероятной красоты юноша, тонкими изящными пальцами, облачёнными в серебряные кольца перебирая шелковистые длинные волосы. Хотя те не нуждались ни в новой укладке, ни банально в расчёске, поскольку выглядели абсолютно безупречно, он всё равно сосредоточенно хмурился, не оставляя в покое прекрасные жемчужные локоны. Но после громкого хлопка и раздражённого рычания пришлось, всё же, отвлечься, и внимательный взор светлых лазоревых глаз соскользнул с отражения на вернувшуюся с подиума и еле отбившуюся от назойливой толпы модель. — Я уже успел заволноваться, — усмехается парень, сведя аккуратные брови домиком, — Как всё прошло? — Я их рот ебал, — вкрадчиво отсекает тот, откидывая голову к запертой двери и тяжело вздыхая. Но вскоре, с очередным тяжёлым вздохом, отстраняется, двинувшись к сидящему неподалёку старшему брату. Леонардо же нисколько не удивился ни словам Рафаэля, ни его очевидному раздражению. Может, рассекать подиум в дорогих нарядах, что сделаны специально для него, ему определённо нравилось. Но чего ему не хватало — умения долго находиться среди огромного полчища людей, ибо терпением он особо не славился. Уже через пятнадцать минут после схода с подиума и начала контакта с великим множеством журналистов, репортёров и расторопных фотографов, у него поневоле начинал дёргаться глаз и сдавать нервы, потому всегда старался сбежать в гримёрку поскорее. На самом деле, юноша его понимает. Его это тоже ужасно выматывало, но, в отличие от брата, держался он дольше. Но сейчас это всё неважно. Сейчас важна чёрная натянутая ткань, плотно облегающая чужое крепкое тело, но практически его не скрывающая, отчего пара холодных аквамаринов спокойно скользила по бронзовой гладкой коже, под коей бугрились точёные идеальные мышцы, заметно напряжённые. Боди, что напоминало по фасону вязь широких лент, открывало вид на подтянутый живот с рельефными кубиками, частично обнажало широкую грудь, преимущественно слева, позволяя даже мимолётно уловить небольшую часть ареолы соска. А широкое плечо плотно стягивали тёмные бордовые ремешки, скреплённые меж собою серебряными кольцами. Прилегали они настолько плотно, что даже было видно, как кожа и мышцы под ними чуть сдавлены, и, казалось, стоило бы Рафаэлю лишь слегка напрячь руку, как эти хлипкие в контраст с могучим плечом ремешки просто разойдутся и порвутся на части. Хотя Лео уверенно это скрывал, самому себе лгать он не способен, сам вид парня на сегодняшнем показе его… Искушал. Искушал и ужасно манил, отчего пальцы сами сжимались на лёгкой белоснежной ткани длинных широких брюк, сминая штанины в попытках себя сдерживать, пусть и тяжёлых, но успешных. О, и чем он тогда лучше своего едва контролируемого братца… — Но, знаешь… Единственный плюс у этой возни всё же есть, — загадочно ухмыляется тот, вдруг оказываясь непозволительно близко к бледному лицу Леонардо, что было скрыто за тонкой тканью полупрозрачной вуали, и одним лёгким мановением откидывая её назад, — После неё особенно приятно делать так. И в следующее мгновение он, не говоря боле не слова и не предупреждая, впивается в чужие губы своими. Практически вонзается, и вонзается до невозможности голодно, так, словно с самого начала, еще с того момента, как эти прекрасные губы украсила голубая помада и блеск, желал с ними слиться, и все старания визажиста размазать по бледным щекам и растянуть по подбородку, вперемешку с винным бордовым, украшающим собственные губы. Но пыл его заметно убавляется, когда старший брат, не смея отставать, проникает горячим влажным языком меж пылающих алых губ, безо всяких церемоний ощупывая в обомлении раскрытый рот и с той же, если не большей, жадностью хватая чужой язык. Лео вязал узлы, тянул в танец с ритмом остервенелого жаркого танго, и не давал и секунды отдышки. Сорвавшись со всех цепей, что его держали пару мгновений назад, грубо сминает пухлые губы, рукою зарываясь в тёмную копну непослушных волос, растрепавши короткий хвост и наматывая на кулак каштановые пряди. И Раф под сим напором не сдерживает протяжного звонкого стона, рекою пролившегося в губы партнёра. Брови сводятся к покрывшейся бисеринками пота переносице, но в следующий же миг складываются домиком, и всему телу остаётся только млеть и плавиться от… Такого. Ватные руки хватаются за край гримёрного стола, что невесть когда оказался прямо позади и твёрдо упирался в спину. Но вспотевшие ладони всё соскальзывают, а дрожащие пальцы попросту не могут сомкнуться, дабы обеспечить хоть какую-то опору. Но внимательный старший брат доделывает всё сам, налегая на парня всем телом и прижимая пусть и крепкий, но сейчас как пластилин податливый стан к холодной столешнице, предварительно одним взмахом руки скинув все лишние предметы ныне ненужной косметики. Напоследок кусая и оттягивая чужую нижнюю губу, Леонардо отстраняется, потемневшими по-хищнически прищуренными сапфирами упоённо глядя на поражённого Рафаэля, у которого сейчас вытянули все силы банально даже для того, чтобы держать голову прямо. И хотя раскрасневшееся лицо скрывали раскиданные локоны тёмных волос, пронзительный взор смог углядеть нечто, что стало сродни керосину, подлитому в без того бешеный пожар. Цвет губ. Бордовый смешался с голубым, размазался небрежными сиреневыми полосами по подбородку и уголкам, в нескольких местах протягиваясь даже к области щёк. — И это я ещё извращенец, да? — охрипло усмехается младший брат, вяло приподнимая голову и хамовато скалясь, щуря такие же возбуждённо мрачные глаза. — Скажи спасибо, что я не отымел тебя прямо на подиуме, — не отступая, ухмыляется Лео, склоняясь ближе к чужому залитому багрянцем лицу. И хотя с него всё ещё не сходило этой самодовольной улыбки, что для юноши была столь же прекрасной, сколько неимоверно раздражающей, меж лопаток по позвоночнику от сих слов рухнула невольная дрожь. И, отвлечённый ими, Рафаэль теряет момент, когда был перевёрнут на живот, а крепкие длинные пальцы прижимали его только плотнее к столу, впиваясь в плечи. Но хват быстро слабнет, ибо тело без того ватное и недвижимое. И едва только губы приотворились, чтобы что-то сказать, как сквозь них сочится отрывистый шумный вздох, а в следующий миг голова сражённо падает на скрещенные предплечья, утыкаясь в них лбом. Лео кроет мокрыми поцелуями заднюю сторону шеи, оставляет на натянутой коже вязкие следы пурпурной смешанной помады, всасывает блестящий бронзовый покров, вытягивая томные низкие стоны, и спускается всё ниже, доходя до чувствительного загорбка. И тут же, выбивая из лёгких весь оставшийся кислород, вонзается в него зубами, а следом, не позволяя опомниться, плотно присасывается горячими губами. И Рафаэль, жмурясь, вскрикивает, инстинктивно приподнимаясь на локтях и закидывая назад тяжёлую голову. Но надолго его не хватает, и руки тут же сводит судорога, вынуждая вновь сражённо упасть на злополучный стол. Но старший братец ненасытен. Отстранившись со звонким причмокиванием, оставив багряный засос, он припадает снова, только крепче впиваясь в чувствительную и едва ли не полыхающую кожу. Из бешено вздымающейся груди в то же мгновение тянется зычный сладостный стон, от коего уголки припухших губ Лео тянутся в запредельно довольной улыбке. — Давай же, — низким шёпотом хрипит юноша, наклоняясь к чужому уху, и прижимается плотнее, наседая на брата всем телом. Он ставит острое колено меж его ног, сквозь грубую ткань широких джинсов потирая почти болезненно сдавленный, уже твёрдо стоящий член, в то время, как руки пробираются к широкой груди, ныряя под плотную ткань чёрного боди. Указательный и средний пальцы зажимают чувствительные отвердевшие соски, начиная плавно их массировать, на что Раф отзывается судорожным горячим выдохом, прогибаясь в спине, — Пой для меня. И тот повинуется. Колено меж ног прижимается плотнее, и с уст срывается рваный хриплый стон, а пальцы на руках сжимаются в кулаки, ногтями впиваясь в грубые ладони. — С-Сука... — шипит младший брат, скаля зубы и пытаясь хоть чуть-чуть приподняться, в надежде прекратить эту пытку. Но ноги тут же сводит дрожь, и они бессильно подкашиваются, практически роняя измождённое тело на злополучное дразняще давящее колено, — Я так больше... — Что? Сдашься? — одна ладонь соскальзывает с чужой груди, вместо того неощутимо прокрадывается меж взлохмаченных прядей бледными тонкими пальцами. А после, сжимая их в бесцеремонной хватке, поднимает опустевшую голову с гримёрного стола, вынуждая взглянуть на отражение, — Проси. — Блять, просто вставь и всё! — рыкнул в нетерпении Рафаэль, резко оборачиваясь к партнёру и хмурясь. Но сей порыв быстро приструняется грубым хладнокровным рывком за волосы, кои всё ещё цепко держали холодные пальцы. А следом по всему телу будто бежит высоковольтный разряд, а земля под ногами крошится и расходится трещинами. Леонардо, не пожалев сил, хлёстко бьёт ладонью по упругим ягодицам, выбивая неожиданно высокий стон. — Неправильно. Унижение. Абсолютное, безусловное унижение. И хотя Рафаэль ненавидел и всею душой презирал это чувство... Хотя на дух не переносил чувство подчинения, и никому другому бы такого не позволил... Ныне готов был кончить от одного только властного тона. И хотя не признается никому даже под дулом пистолета... Боги, как же он обожал это. Обожал грубые шлепки, пальцы, властно сжимавшие каштановые пряди в стальной хватке, что заставляли смотреть в собственное до невозможности грязное отражение. Стрелки и тени размазались и скатились к чёрту, а винная помада слилась с чужой голубою, фиолетовыми и пурпурными полосками растягиваясь на приоткрытых влажных губах. Вконец растрёпанные тёмные волосы, парой взъерошенных прядей ниспавшие на раскрасневшееся лицо, которые некогда держала чёрная резинка и даже какая-то укладка. Что ж, сейчас от этого не осталось и следа. — Лео... — выдыхает судорожно Рафаэль, и следом тяжело глотает накопившуюся слюну. Острый кадык проскальзывает вверх под тонкой кожей, и опускается вниз, а глаза чуть прикрываются, — Прошу... Вставляй уже... — Умница, — более, чем довольно улыбается парень, и, ослабив хватку, легко треплет лохматую каштановую копну непослушных волос. И это становится последней каплей. Рафаэль едва ли не скулит, прижимаясь плотнее к чужому паху, сквозь несколько слоёв одежды ощущая набухший напряжённый член, которого сейчас безнадёжно вожделел. Леонардо усмехается, свободной рукою поглаживая твёрдые ягодицы, порою сжимая и не отказывая в удовольствии пару раз шлёпнуть, упиваясь судорожными вздохами в ответ. Другая же рука потянулась к одному из выдвижных ящиков, открывая и нащупывая небольшой тюбик крема, с коим старший брат не расставался, ибо кожа его бесконечно сохла. Но порою приходилось его применять в несколько иных целях. Лежавшая на ягодицах ладонь протянулась к ширинке, сквозь ткань джинсов легко массируя налившуюся горячую плоть, выдавливая новые томные тяжёлые стоны, что мешались с рваными матами нетерпения и негодования. Но вскоре слышится глухое краткое жужжание молнии, и джинсы с низким шорохом падают на пол. Леонардо, быстро избавившись от ненужного колпачка, выдавливает на длинные пальцы белый крем, и на пару мгновений подносит их ближе к лицу, не отказывая себе в возможности насладиться ароматом камелии. Но быстро приходит в себя, размазывая крупные капли по тонким фалангам. Другой же рукою быстро расстёгивает чужое боди, и следом подставляет влажные мягкие подушечки пальцев к дрогнувшему кольцу мышц, специально лишь слегка его потирая и не спеша вставлять. И для перевозбуждённого замученного Рафаэля это сравнимо с самой настоящей пыткой, но эта пытка отзывалась во всём теле колющей судорогой и россыпью крупных мурашек, что роем неслись раз за разом меж острых лопаток. И он подаётся этой пытке навстречу, прогибая спину и трясь о прохладные пальцы, практически насаживаясь на них самостоятельно. — Паршивец, — усмехнулся ажитато Лео, прильнув ближе к чужому пылающему лицу и уткнувшись носом во влажный от горячего пота висок. И Раф слышит эту пьянящую усмешку, практически чувствует, как губы юноши тянет обворожительная улыбка, от которой всё тело ведёт судорогой, подкашиваются вдруг ставшие бессильными ноги, и полыхающее возбуждение сворачивается узлом внизу живота. Разум пустеет совсем, и теперь в черепной коробке существует только вязкий горячий дым и сводящий с ума пленительный шелест голоса старшего брата, от которого сердце колотится всё безумнее, с ненормальной скоростью гоня кровь по расширившимся сосудам. Влажные губы едва приотворяются, дабы что-то сказать, но все слова, остатки мыслей и рассудка из головы выбивает в одно мгновение. Лео не даёт даже вдохнуть, вводя длинный палец сразу по основание, и Рафаэль не удерживается от вскрика, содрогаясь всем телом и вытягиваясь на дрожащих ослабевших руках, прогнувшись в пояснице. В уголках закатившихся глаз скапливаются мелкие капли рефлекторных горячих слёз, что острым блеском отсвечивают в ясном отражении. И сей блеск моментально привлекает старшего брата, что тут же налёг торсом на широкую бессознательно выгнувшуюся напряжённую спину. — Стрелки размажешь, — скалится издевательски Леонардо, но вновь не даёт возможности ответить, резко проникая вовнутрь вторым пальцем. И гневный желчный рык, что уже скрипел меж дёсен, срывается новым звонким стоном, а схмуренные брови сводятся домиком. Затуманенные малахиты скрываются за крепко зажмурившимися веками с размазанными тенями и поплывшими стрелками, и юноша удовлетворённо улыбается, свободной рукою придержав чужой острый подбородок, обхватывая его прохладными пальцами. Пальцы же другой руки фамильярно ощупывали нежные тугие стенки сжимающегося ануса, влажными подушечками поглаживая тонкие горячие ткани и порою намеренно надавливая на особенно нежные участки, выбивая из тяжёлой груди томные сладкие стоны. И все движения до невозможности медленные, тягучие, подобно почти мёду, и Раф в ответ нетерпеливо ёрзает. Но получает сразу же, и по твёрдой ягодице прилетает зычный размашистый шлепок, коему он в тот же миг вторит отрывистым стоном. Яркий отпечаток сильной ладони остаётся на смуглой грубой коже багряным отчётливым пятном, что покалывает, и будто бьёт под нею искрами, посылая от таза до лопаток неуёмную жаркую дрожь. Длинные ловкие пальцы вскоре нащупывают уязвлённую нежную простату, и уверенным толчком попадают идеально по ней, и давят. Давят, приливными волнами обрушивая на чужие сильные колени неконтролируемые судороги и выбивая из под ног разошедшуюся трещинами землю. Отстраняются, но вскоре вбиваются снова, и в сие краткое мгновение меж толчками Леонардо вводит третий палец, отчего Рафаэль уже находится на грани потери сознания. Не знающие стыда пальцы легко скользят внутри, выходят наполовину и фамильярно влетают снова, упираясь в нежную железу, массируя её мягкими подушечками. — Блять, Лео... — вымученно стонет младший брат, сводя подрагивающие уголки густых бровей к переносице, — М-меня так надолго не хватит... — Готов кончить от одних только пальцев? — улыбается охмелённо тот, и нарочито лишь сильнее давит на чувствительную точку. Раф прогибается, вьётся под сими действиями, кусая опухшие губы, насаживается на мокрые пальцы, что упирались в нежную простату и растягивали влажные стенки, что реакционно сдавливали их ответно на каждое движение, отчего кружащие голову ощущения становились только ярче, а перед глазами всё плыло и темнело. Но сводящие с ума пальцы вскоре выходят, и юноша едва ли не скулит, сжимая непереносимую пустоту. И тут же вздрагивает, когда чужой твёрдый член, пульсация которого ощущается сквозь ткань брюк и белья, упирается меж напрягшихся ягодиц. Вздрагивает, когда рельефный мраморный торс, сродни греческой античной статуе, прохладой приливает к спине. Вздрагивает, когда горячее и тягучее дыхание опаляет ухо, когда белоснежные ровные зубы прихватывают кончик, пуская под кожу почти разряд. Вздрагивает, когда бледная изящная рука невесомо, но с беспрекословной властью обвивает пальцами раскрасневшееся лицо, и побуждает поднять опустевшую пьяную голову без малейшей капли мыслей, посмотреть самому себе в глаза через холодное идеально чистое стекло. Взмокшие чёрные ресницы мелко дрожали, зрачки расширены, и расширены настолько, что полыхающая зелень радужек легла по краям лишь тонкой каймой, похожей на шелковую нить. Опухшие губы в ярком свете ламп поблескивают смазанной влагой, пропускают загнанное дыхание, что прожигает лёгкие и сушит горло, конденсирует на гладком стекле. Тёмные взлохмаченные волосы противно липнут к острым скулам, но руки обмякли, и убрать ныне нет никакой возможности. — Проси, — холодный шелест жжёт заалевшую раковину, и Леонардо прижимается плотнее, сокращает без того малое состояние, на почти бордовом лице ловя каждую бисерину пота, заглядывая, не оставляя шанса уклониться, в чужие глаза, что подрагивали, мечась между отражением и потемневшими сапфирами, что будто взглядом пытались сжечь, — Ну же. Рафаэль просит. Не находит в себе сил вымолвить и слова, но явно, абсолютно явно и почти отчаянно просит. Забывается дрожью, вьётся и прогибается под прохладным станом старшего брата, трётся о твёрдый член и царапает ногтями стол, стонет. Низко, истомленно, тяжело и охрипло, протяжно, жарко. А безнадёжно пьяный, расфокусированный и поплывший взгляд вперивается в размытое от дымки пред глазами отражение, сквозь него заглядывая в бурю сини океана глаз юноши, что, потемневши, так же стала едва отличима от расширенных зрачков. Этого достаточно. Свободная рука почти с остервенением расстёгивает и стягивает невыносимо давящие брюки, что, как и бельё, падают с рваным шелестом на пол. И в следующее мгновение Лео одним резким и так долго сдерживаемым толчком входит, не позволив и слова вымолвить. Горячая головка ретиво вонзается в чувствительную простату, и младший брат откликается звонким сладостным стоном, закатывая помутнившиеся глаза, пока выгнувшимся телом обуревает колющая каждую мышцу судорога. Рука, что держала взмыленное лицо, хватается за копну непослушных волос, вцепляется в них почти до боли, но... Этой боли младший брат и ищет. Леонардо, выпрямившись, оттягивает назад хмельную голову, выгибает чужую шею и неустанно грубо толкается, каждым новым движением будто заходя только глубже. Затверделый член растягивает влажные тугие стенки, скользит по уязвимым нежным тканям, что бессознательно сжимались вокруг, отчего темнело в глазах и кружилась голова. Мокрые шлепки кожа к коже звенят в ушах, и крепкие ногти вонзаются в столешницу только сильнее, отчего та начинает почти ходуном ходить. Спина гнётся почти до хруста, и Рафаэль резко поднимается с горячего дерева, откидываясь назад и хватаясь, подобно утопающему, за чужую шею, зарывшись дрожащими пальцами в бесконечные жемчужные волосы. И юноша намеренно, почти по издевательски, толкается сильнее, срывая с чужих раскрытых губ упоённый вскрик. Ногти впиваются в тонкую кожу шеи, оставляют маленькие царапинки, которые тянут на губах старшего брата в высшей степени довольную улыбку. На грани очередного стона он накрывает влажные, так манившие его губы, своими, и заставляет поневоле задохнуться, застонать в поцелуй, что больше был похож на попытку съесть заживо. Бледные пальцы зарываются в каштановую копну, и силятся почти впить чужое лицо в своё, никогда, ни за что не отпуская. Лео позволяет себе развязность, бесцеремонность, откровеннейшую наглость, прекрасно зная, что его брату такое только больше сорвёт крышу. Он вытягивает, вырывает его сладостные стоны губами, языком, зубами. Он не даёт отпрянуть, цепляясь почти мертвецки к пьянящим губам Рафа, где ныне даже от размазанной помады — одни лишь воспоминания. Он хватает чужой язык, пробует его, переплетает со своим. Он кусает поалевшие пухлые губы, оттягивает, и приливает ближе вновь, не в силах насытиться. И всё это под аккомпанемент обжигающих стенаний, что даже сквозь поцелуй неумолимо громкие. Когда тот разрывается, в свете ламп запотевшего зеркала мелькает прозрачный мостик вязкой слюны, что быстро разрывается. О, а в зеркале... Поистине прекрасная картина. Рафаэль, разморённый и красный, вновь и вновь, как кипятком, окатываемый крупными мурашками и бесконтрольной дрожью, едва способен держаться на ногах, цепляясь за единственную, на данный момент, опору — Леонардо. А он, не щадя и крупицы своих сил, сводит его с ума, откровенно дерёт, будто тот не востребованная модель и его младший брат, а заправская шлюха. И Рафаэль чувствует, как горит заживо. Чувствует, как внизу живота всё мучительно, оттого блаженно тянет, чувствует, как сердце перебралось в виски, отбивая там неуёмной быстрой дробью, чувствует, как перед глазами всё плывёт, и голова кружится, и он вообще не до конца понимает, в сознании ли. И, если да, то очень близок к его потере. Лео сводит его с ума и прекрасно это знает. Лео каждым движением выбивает дрожь, выбивает мурашки, отшибает мозг, заставляя думать только о нём. О том, как он без зазрения совести имеет в гримёрке, наплевав на риски быть замеченным. О том, как он заставлял смотреть в глаза грязному отражению, о том, как вынуждал вымаливать проникновение, о том, как выходит наполовину, и влетает по основание снова, вбиваясь совершенно без доли милосердия. И это для Рафаэля становится невыносимым. — Л-Лео... Блять, б-быстрее... — едва найдя в себе силы сказать что-то членораздельное, шипит он, и вновь обрывается стоном. Стоном, что на пару тонов определённо выше всех прочих, — Я... Я сейчас... Холодная ладонь старшего брата протянулась к истекающему предэякулятом члену, окольцовывая его пальцами и начав скользить по нему в такт движениям внутри. И намеренно сжимая сильнее у головки, что в ответ порождало бьющие ключом упоённые стоны. И с его губ тоже тихой рекою проливаются шумные рваные вздохи в самое ухо, контрастно тихие стоны, что обжигают мочку, и это для Рафа — последняя капля. Ещё несколько глубоких, плавных, в сравнение с остальными, но резких толчков, и по телу бьёт оргазменная блаженная судорога, а на пол проливается горячее вязкое белое семя. Лео выходит в самый последний момент и с загнанным выдохом изливается на чужую широкую спину, напряжённую до предела, но совсем скоро обмякшую. Ватное тело вновь падает на стол, и Рафаэль прикрывает глаза, делая несколько глубоких вдохов, в попытке перевести дух, и нормально задышать после того, как пару мгновений назад ему выбили из лёгких весь кислород. Старший брат наваливается сзади, утыкаясь запотевшим лбом в чужой загорбок, и вяло приобнимет дряблую поясницу, прижимая к себе поближе, на что младший находит в себе силы даже мысленно усмехнуться. Но вскоре опустевшая голова парня приподнимается с загорбка, и в глазах ныне нет того животного вожделения, что срывало Рафу башню минуту назад. Тёмная возбуждённая дымка рассеялась, и теперь на него смотрели поистине ангельские лазоревые очи, и сей быстрой перемене юноша не перестанет удивляться, пожалуй, никогда. — У тебя помада размазалась, — беззлобно ухмыльнулся старший брат, поднимая с пола небрежно скинутые трусы и чуть помявшиеся брюки. — ...Ты издеваешься? — охрипло отвечает Рафаэль, и это было единственное, на что его хватило.