Не оставишь ли мне ещё годок?

      — Доброй ночки! Со мной недавно сон приключился. — До смешного знакомо и привычно Ушлый горло обогрел глотком крепыша, тот по груди ветвистыми лапами расползался ощутимо. В свете крошек-звёзд блестело нитей золото дымчатой накидки, то холодом белым скользило, то розовинкой подмигивало, то теплотой жёлтой улыбалось. — Радостно, когда приходишь послушать о моих снах. Каждый запоминаю и постоянно участвую, не могу без них.       Изогнулась на тёмных губах усмешка в ответ на всепоглощающую тишину с внезапно насыщенными красочными ощущениями: рука, погружённая в рыхлую белизну, рядом с тонущей флягой, немела липучим холодом. Нет, не утратил за века способностей взаимодействовать, его и мороз щипал, шквалистый ветер хлестал по щекам юной оскорблённой недавно девой, задорное пламя костра не редко подмигивало. На заснеженном утёсе он возвышался над раскинувшимся ветвистым миром, который любил всем огромным сердцем, с жаром, прытью молодого, как  в последний раз. Приглашающее похлопал присесть рядом, скользнула тень в похожем одеянии. Испещрённая шрамами и краской, тощая рука вынырнула из рукава, воруя выпивку. После обжигающего глотка она готова слушать.       

***

      Король с выпивкой частенько терялся во времени, сотни шкатулок с бусинами-историями на нитках насобирал в сокровищнице, все перепутал за годы, сплетни со сказками закрутил, крупицы правды разбросал. Кажись, недавно только было, века два тому назад. У бледно-голубого озерца в низких горах, где разливался золотом мох, кривились молодые изящные деревца, на галечном берегу в заступающих сумерках мерцал костёр не столько для тепла, сколько для души. Огонёк потрескивал, покусывая поломанные титаньими ручищами неровно ветки с шишками, в гари слышалась густая смолистость, млело сердце от того. В уходящих лучах пальцами перебирал отточенные водами камешки причудливых форм и цветов, подбрасывал то и дело к небесам, не о каждом вспоминал и ловил. Из редкого леска к свету ковыляла горбатая фигура, тощая, облезлая, точно потрёпанная жизнью кошка городская. Нет, простой старик, коих предостаточно в деревнях, волочил подранные уставшие ноги в обветшалых дырявых сапогах, премерзко стуча найденной, хрен знает где, деревянной подпоркой.       — Не трясись, костлявый, садись к огню, погрейся, — пригласил Ушлый широким жестом, не поворачиваясь, не приветствуя. Старик остановился, засипел, прокашлял и таки приковылял ближе. — Что? Брезгуешь на камни садиться? Делать мне нечего, кроме как деревья на каждой стоянке валить или шкуры для любого встречного таскать. — Великанская фигура ехидно оскалилась. Любил компании, развлечение в дороги, сказки травил, других охотно слушал, но об удобствах для всяких не заботился.       — Грубый не по годам, но правда твоя. Смелости не занимать тебе, зовёшь незнакомцев под бок к себе. Иль глупости… Вот я старик, а будь на месте меня разбойник, прирежет, обдерёт, поминай, как звали. Плевать им на мольбы, на откупы, и на богов с ихним гневом, — проговорил сипло, тяжело и, наконец, рухнул напротив. Изъеденный морщинами, сухой слипшейся сединой, продрогший, противно жалкий, а всё брёл куда-то. Прирезал бы, чтоб страдания облегчить, Король же думает о народе. — Ноги уже не те стали, без палки ковылять не мочу.             — Внимательней посмотри на меня. С меня брать нечего: старый балахон, и тот без меха, без росписи, даром без блох. Штаны ношенные-переношенные. Как видишь, сумки дорожной и той нет, — крутился змеем неуловимым во лжи Король, прикидываясь юношей; на деле, старик, напротив сидящий, в правнуки ему годился; руками разводил, показывая простоту одеяния, под которым прятались острые добрые клинки.       — Как нечего? Пусть глаза мои слабы, но вижу личико у тебя девичье, пригожие… Они тут же на месте и оприходуют. Ты бы хоть ножик для защиты носил, — прошамкал он задумчиво.       В свете костра те несколько зубов да пеньки от них казались ещё желтее, а голые дёсны краснее. Сверкнули лезвиевые клыки оскалом для демонстрации: не нужен нож, надо будет — загрызёт. Оттаивал дряхлый от холода, тянул пыльные, чёрные ручонки к огню, а костыль надоедливый, гремящий отложил дальше, явно, чтоб на корм новой палкой не пошёл в трескучую пасть. Недолго игрались в гляделки, было бы что изучать, что выискивать. Костлявый так и так, ничего не заметил бы, а если бы и заметил, то вряд ли бы понял. Видел пред собой юнца высоченного, накинул на плечи чёрный балахон, словно с капюшоном из длинных волос, высиживал довольный. Ни вышивки, ни украшений, перстни не грели пальцы, ленты косы не скрепляли, лишь глаза золотом горели, да шкура серебряная, словно зверя легендарного. И никакой он не король, Ушлый проходимец. Бродячий искатель, конечно.       — Ты, сынок, уже отогрелся? Осень в этот год сухая, но холода злющие. Верочно, будь ещё и дожди, то многие подохли бы, кто с голодухи, кто замёрз бы.       — Я и не мёрз. Внучок. Костёр разжёг для странствующих ласточек, одна, как видишь, прилетела на свет, погреться. Да, не холодно мне, горяча северная кровь в жилах, — посмеивался. — Говоришь, будто всю жизнь землю копал, поля сеял, решил на исходе ноги размять, или дети выгнали? Но в одном ты прав, погоды давно такой не помню. — Ушлый прикидывал, когда на его памяти было нечто похожее, может, несколько десятилетий тому назад.       — Была земля, и дети были, да время не пощадило никого…       Кажется, понимал, представлял, каково оно, вернее было бы сказать, в груди не шевелилось сопереживание. Костлявый ошибался, Время щадило, в отличие от друзей своих, крадущихся в тени, вечные и жути голодные до веселья, клыки улыбками сушили миру на показ. К огню притянулась ещё одна ласточка, на сей раз в чёрных одеяниях, блестя белым золотом в одежде и погремушками-украшениями, молча уселась, подогнув ноги под себя, слова приветственного не сказав. Услужливый вежливый Король резким выпадом-выкидом руки подал туманящий рассудок кирос. Старик вздрогнул настороженной полёвкой.       — Не видишь? Настолько слеп?       — Вхар-ру-уа! — взорвалась воплем, отдалённо походившим на раскатистый смех, чёрно-золотая ласточка.       — Что? Что за хомон? Птица какая-то? — несмело предположил старик, озираясь всюду в поисках загадочной ночной птицы.       — Хэ-хэ, страшно тебе, костлявый! Что ж подошёл тогда? Головорезов боишься меньше, чем холода и голода? Пташки прекрасной в темноте не видишь, а голосок слышишь. К тебе прилетела.       Из-под одеяний выскочила рука, щелчком пальцев подбросила плоский серо-белый камешек, повертелся в воздухе, у костра рёбра подпалил. Шелестела накидка расписная крыльями в полёте, стоптала пламя голыми ногами ласточка. Пал камень на раскрытую ладонь монетую бело-золотой, последнюю искру тепла вобравшую.       — Гадство! И выпивку забрала, плутовка!       В темноте не нашёл Ушлый выпивки, огорчился пропаже, предчувствуя долгую нудную дорогу без весёлого подтрунивания над тем же костлявым. Изводила его подруга, игрушки новообретённые ломая в щепки. Грязно выругался, когда ногой зацепился за гремящую палку старика, придавил ступнёй к камням, она трещала прощально, знакомо пожелтевшими костями, уже иссохшая давным-давно. В облепляющим пушистым мраке золотые глаза видели ясно, даром на землю не смотрели, душа всё наивно звёздами тяготела.              — Если я докину до темнеющих небес, станет подаренный камешек новой звездой? Станет ли поводом оставить меня ещё на годок?