Не ищи больше моего сердца; его съели звери

Что такое любовь? Любви больше не существует — это призрак угасшего миража, закатное солнце тонет за алым горизонтом, оставляя его погруженным во тьму, черную, бесконечную, изуродованную черноту. Его любовь была убита, окровавленная на снегу, лежала в холоде и задыхалась, умирая с ледяными вздохами в его беспомощных, трясущихся руках. Его любовь смотрела мимо него в небеса и ушла от него к звездам, оставив его одного, чтобы он смотрел на прекрасные, дразнящие небесные тела, тоскуя, скорбя и желая. В тот день, когда единственная любовь Мо Жаня умерла, он вырвал свое сердце прямо из груди и забрал с собой в могилу гнилые, почерневшие останки.

***

Мо Жань любил однажды и знает, что больше никогда не полюбит. Нет, поправка; он любил дважды. Мо Жань любил свою маму больше всего на свете, больше еды, которой не было в их пустых животах, и больше огня, который не грел в самые холодные, самые темные зимние ночи. Неважно, что они голодали и дрожали, они держали друг друга в своих объятиях. У него была любовь — у них была любовь. Этого было достаточно. А потом его мать, женщина, которая страдала, истекала кровью и отдала для него все, которая всегда улыбалась ему, умерла, оставив его совсем одного в кажущейся бесконечной пустоте. Выбор полюбить снова был ужасающим, это было волнующе и похоже на рассвет нового дня. Это означало протянуть свое сердце, обмотанное бинтами и покрытое шрамами, просить, умолять, надеяться сверх всякой надежды, за гранью разумного. Будьте осторожны, пожалуйста. Мо Жань не мог не отдать себя полностью и в ответ потерять все. Почему? Это причиняет такую боль, как ничто другое прежде. Там, где раньше находилось его сердце, теперь была лишь пустота, становясь все больше и голоднее с каждым днем. Это причиняет боль, как не должно быть от ничего. Это больно, как распускающийся цветок, гнилой, злобный, порочный, который отказывается увядать и умирать. Она питается болезнью, его собственным бурлящим, тлетворным недугом, вонзая свои ядовитые шипы в пустоту, где когда-то билось его сердце. И эта боль, кусающая, царапающая, неистовая, может разъесть его лишь на некоторое время, прежде чем придет гнев, ярость, чтобы залечить раны. Это чувство, поднимающееся из самых его глубин, кроваво-темное и вязкое — единственное, что удерживает его от потери крови. Оно душит. Оно поддерживает. Скорбь длится до похорон Ши Мэя, а ненависть пробуждается к поминкам.

***

Забавно, что сердце — это такой важный орган. Он очень мал в великой, грандиозной схеме вещей, но тем не менее очень важен, качая кровь и кислород по всему телу, поддерживая кровяное давление, унося метаболические отходы. Внутри четырех заключена жизнь, сияющая подобно солнцу. Сердце — это основа человека. Первое посаженное семя. В нем хранится столько человечности. Это увлекательно, насколько оно действительно неотъемлемо. Если отнять его, что же останется от жизни? Оно все быстро сгниет, голод, который продолжается, несмотря на дождь, который может последовать. Ничто не может утолить отчаянную жажду зверя, который больше не знает, как пить. Без сердца душа блуждает, медленно разлагаясь внутри тела, которое производит впечатление человека, который все еще дышит, но уже не жив. Мо Жань пожинает гнилые семена, которые были посеяны. Он мертв, но его тело сопротивляется. Он бродит вокруг Пика Сышэн, не более чем призрак, жаждущий жизни, которую у него украли. Он поглощает, что не может его насытить, что ничего для него не значит, и это оставляет его еще более опустошенным, чем прежде. Но он не может обуздать свои желания. Он хочет крови. Он хочет жестоких, ужасных вещей. Он хочет почувствовать бьющееся сердце, все еще теплое, трепещущее у него в руках. Его зубы ноют в необходимости в насыщении, и он не знает почему. Все, что он знает, это то, что полая пустота, выдолбленная в его груди, жаждет быть заполненной и пульсирует, как гноящаяся рана.

***

Что Мо Жань понимает, так это то, что тело устойчиво, даже если оно ранено, и лечь в могилу было бы наилучшим решением для всех. Мо Жаню было всего девятнадцать, когда он впервые богохульствует, девятнадцать, когда он впервые управляет мертвецом, не принадлежавшим никому. Изучение этих запрещенных техник дает ему цель, а овладение ими удовлетворяет ту глубокую, темную жажду, которая снедает его изнутри. Удовлетворение недолговечно — Мо Жань замечает, что в последние дни он всегда голоден, жаждет больше разрушений, больше хаоса, больше крови, больше, больше, больше — но это все равно пьянит. Что раздражает, так это то, что он постоянно слышит голос Чу Ваньнина у себя в ушах, насмехающимся над ним. Преследующий его. Чу Ваньнин, этот лицемер, проповедующий, что практика запрещенных техник предосудительна, отвратительна, самая худшая из зол. Тогда что значит оставить своего ученика в снегу гибнуть ужасной, кровавой смертью? Это каким-то образом оправдано? Потому что — что, одна жизнь за жизни многих? Ши Мэй действительно так мало значит? В конце концов, насколько незначительным он был для Чу Ваньнина в его великом, грандиозном плане? И если, по мнению Чу Ваньнина, ценность Ши Мэя заключалась не более чем в оружии, которое можно использовать и от которого можно отказаться, как только оно сломается, то какой же была ценность Мо Жаня? Если даже нежный, любящий, добрый Ши Мэй не пользовался благосклонностью Чу Ваньнина, то Мо Жань, конечно, был его худшим разочарованием, его самым большим сожалением. От природы дурной характер не поддается исправлению. Неважно. Нет, потому Чу Ваньнин теперь не больше, чем ничтожество для Мо Жаня. Теперь Чу Ваньнин — худшее разочарование Мо Жаня, его самое большое сожаление. И когда Мо Жань оставит его позади с остальными тенями, он даже не удостоит его повторного взгляда. Вскоре он подавляет этот голос, пока не остается лишь предупреждающий шепот. Но он слишком неразборчив, чтобы на него обращать внимание. Его это почти не беспокоит. Мо Жань говорит себе, что это его абсолютно не беспокоит.

***

Иногда Мо Жаню кажется, что он сдерживается лишь многими красными плетеными нитями, которые все ведут к одной и той же заброшенной могиле. Они крепко обвивают его плоть, сжимая, сдавливая, прорезая глубокие кровавые полосы. Грудь Мо Жаня сжимается, а его легкие кричат о драгоценном воздухе, когда эти нити болезненно тянут, тщетно пытаясь вытащить из его чрева зверя. Спасайся, — шепчет призрачный голос, знакомый, но потерянный для него сейчас. Мо Жань закрывает глаза и прикусывает губу для концентрации, подавляя сильную дрожь. — Уходи. Уходи сейчас же. Это то, от чего уже нельзя отказаться. О, но что с того? В конце концов, Мо Жань уже обречен на этот путь, ведущий в ад. Какие еще муки имеют значение, когда самое страшное уже позади? Боль — это всего лишь боль. Бессмысленная, если она не имеет смысла — а его теперь слишком мало. На данный момент Мо Жань, Тасянь Цзюнь, покорил всех. Он — Император всего мира культивирования, первый и единственный, если ему будет угодно. Все, кто противостоял ему, были уничтожены, став не более чем просто лакомым кусочком для стервятников. Тасянь Цзюнь окропил землю кровью и костями, и пожинал отравленные семена, которые он посеял. Плоды горьки на вкус, они обжигают его язык, но это плод его труда, поэтому Тасянь Цзюнь не обращает на это внимания и убивает слугу, который приносит ему виноград. Вероятно, просто некачественный урожай. У него есть все, о чем он только мог когда-то мечтать. Все, что эта жизнь может ему предложить сейчас. Но в этом должен быть смысл. Должен быть. Тасянь Цзюнь заходит в Павильон Алого Лотоса и не утруждает себя тем, чтобы скрыть звук своих шагов. Пусть это вселяет страх. Он надеется, что так оно и есть. Вокруг него воздух застыл, погружаясь в тишину. Пение птиц затихает, словно даже животные понимают, что в его присутствии они должны держать голову низко и не сметь издавать ни звука. Кажется, в этот момент весь мир затаил дыхание. Мо Жань заходит в спальню и видит Чу Ваньнина, навзничь лежащего в своей постели с полуприкрытыми глазами и девственно белыми простынями, спутанными вокруг его неподвижного тела. Он все еще слишком бледен, но Мо Жань замечает, что дышать ему, кажется, стало легче, чем накануне. Хорошо. Чу Ваньнин не удостаивает его взглядом, но едва заметный наклон головы и опущенные ресницы говорят о том, что он прекрасно осведомлен о присутствии Мо Жаня. Мо Жань улыбается, жестоко. Да, Чу Ваньнин, его горячо ненавистный Учитель, которого он не смог убить. — Прости, Мо Жань, — слова были хриплыми, тихими, полными отчаяния. Наполненные безнадежностью и сожалением. Кровь текла по его прекрасной, лилейно-белой шее. Прерывистое дыхание, ресницы затрепетали, а глаза закрылись. Прекрасное лицо побледнело и приобрело мертвенный оттенок. — Прости… Учитель был неправ… Смерть вырвала бы Чу Ваньнина из его рук. Смерть была бы отсрочкой, своего рода странной милостью, которая унесла бы Чу Ваньнина куда-то далеко-далеко, туда, куда Мо Жань не мог бы надеяться последовать. Смерть была бы разлукой. Слишком постоянной. Бесконечной. В конце концов Мо Жань убьет его. Чу Ваньнин живет взаймы, а Мо Жань держит в руке песочные часы, наполненные его кровью. В этом есть что-то опьяняющее. Могущественное. Только Тасянь Цзюнь решает, когда умрет Чу Ваньнин. — Как сегодня чувствует себя учитель? Тишина. Нет даже малейшего подергивания, указывающего на то, что тело под ним живо, за исключением неровного подъема и опускания груди, за чем Мо Жань наблюдает с восторгом и жадностью. Тасянь Цзюнь щелкает языком. — Ваньнин настолько неблагодарен за то, что этот достопочтенный не пожалел сил, чтобы вытащить его из ада. Кажется, будто ты желаешь, чтобы этот достопочтенный просто дал тебе истечь кровью, как жалкое животное, которым ты являешься. — Да. — говорит Чу Ваньнин, и ничего больше, открывая глаза только для того, чтобы посмотреть на Мо Жаня со всей ненавистью, которая таится в его хрупком смертном теле. Его взгляд — кинжал, пронзающий гроб, в котором находится сердце Мо Жаня. Рычание срывается с губ Тасянь Цзюня, когда он без предупреждения крепко хватает волосы Чу Ваньнина, наматывает их вокруг кулака и тянет, приближая лицо Чу Ваньнина ближе к своему. Мо Жань дышит слишком тяжело. Чу Ваньнин даже не вздрагивает. — И это все? — рычит Тасянь Цзюнь, и в его груди извивается что-то злобное и уродливое. — Мой Ваньнин так хочет умереть? Ты веришь, что смерть — это милость? Что загробная жизнь — передышка? Он яростно трясет Чу Ваньнина, и тот вздрагивает, но больше ничего не дает ему увидеть. Как всегда сдержан. Всегда берет и отнимает то, чего Мо Жань никогда больше не обретет. Мо Жань ненавидит его. Он ненавидит его так сильно. — Тогда проясним: у тебя не будет покоя. Ты никогда не обретешь умиротворения. Ты будешь гнить на этой земле, пока не погаснет солнце. Ты мой. — угрожающе он шепчет Чу Ваньнину. — Ты принадлежишь этому достопочтенному, и только этот достопочтенный может решать как, когда и почему ты сделаешь свой последний вздох. Глаза Мо Жаня широко раскрыты и полны ярости, они пристально смотрят на лицо Чу Ваньнина и замечают каждое его колебание. Он продолжает ждать — чего именно, он не знает. Это бесформенно, безымянно. Струйки дыма, поднимающиеся к небу. Он знает только то, что как только найдет это, то он будет цепляться за это когтями и зубами и никогда, никогда больше не отпустит. Но Чу Ваньнин был высечен из камня, настолько он холоден и бесчувственен. Он также нечитаем, как и первые неуклюжие попытки Мо Жаня в каллиграфии, совершенно непостижимый. Тасянь Цзюнь усмехается и отталкивает его. Подходит к окну, чтобы успокоиться, сцепив дрожащие руки за спиной. — Ты еще не понял, учитель? — спрашивает Мо Жань. Он спрашивает об этом так, словно оказал Чу Ваньнину любезность, а не наложил на него самое ужасное проклятие. — Я заберу тебя в ад с собой. Ты должен быть благодарен, что тебе не придется проделывать этот путь в одиночку.

***

По правде говоря, Мо Жань не знает, чего именно он хочет от Чу Ваньнина. Чего он когда-либо хотел от своего учителя. Может быть когда-то любви. Признания. Простого одобрения. Может быть немного гребанной доброты или, черт возьми, элементарной человеческой порядочности. В течение многих лет с ним обращались не более, чем как с надоедливой занозой в боку Чу Ваньнина в лучшем случае, в худшем — его игнорировали, презирали тихо и отстраненно. Когда-то Мо Жань хотел привязанности Чу Ваньнина. Он жаждал ее, когда был еще наивен и полон надежд. Всего лишь мальчиком. Он выбрал его, Чу Ваньнина, Юйхэна Ночного Неба, потому что однажды Мо Жань разглядел что-то за этой суровой оболочкой человека. Оглядываясь назад, он уже не помнит подробностей. В нем была нежность. Мягкость. Он помнил очень особенный взгляд, найденный среди сугробов и холодных, одиноких лунных новей, взгляд, который манил его к краю пропасти и звал его с вопросом… Спрашивая… — Не могли бы вы просто улыбнуться в ответ? — Господин бессмертный! Господин Бессмертный, я так долго наблюдаю за вами. Почему вы меня не замечаете? Ах, но это было тогда. Мо Жань конечно же любил своего учителя, пока это не было выбито из него. Теперь он просто хочет владеть им. Заявлять на него права. Обладать им до мозга костей. Око за око, поскольку Чу Ваньнин был так глубоко под его кожей, что Мо Жаню пришлось бы живьем содрать с себя кожу, чтобы вырваться из его хватки, — и даже тогда он никогда не будет по-настоящему свободен. Так что это расплата. Мо Жань хочет быть его единственным и неповторимым. Нет места для кого-то другого — он убьет их, убьет всех до единого. Чу Ваньнин — его и только его, чтобы пытать, мучить и держать при себе. Да помогут боги всем тем, кто не понял: Тасянь Цзюнь больше всего на свете ненавидит Чу Ваньнина, но он — все, что у Мо Жаня осталось.

***

Как выглядит ад? Ад залит красным, он тонет в кроваво-малиновых реках. Ад алый, яркий и тошнотворный. Ад — это истекающая кровью, гнойная рана. Ад — это свадьба между мертвым сердцем Мо Жаня и кинжалом, который его пронзил, убийство, которое Тасянь Цзюнь демонстирует почти с садистской гордостью. Смотри, он хочет провозгласить, хочет смеяться до тошноты. Смотри, как ты привязан ко мне, смотри как ты связан со мной сейчас, наши сердечные струны истрепаны и кричат, цепляясь друг за друга в удушающем захвате. Кто уйдет более окровавленным? Или мы пройдем по этому пропитанному кровью пути вместе, рука об руку? Присоединяйся ко мне в этом аду. Все это красное кажется удушающим, слишком нереальным, алый дым проникает в него, затуманивает разум. Это реально? Он едва может видеть сквозь него. У него кружится голова, и если бы Мо Жань был послабее, он мог бы отказаться от всего этого, мог бы найти плечо, на которое можно опереться, руку, которая поддержала бы его. Но Тасянь Цзюнь не слаб. В их первую брачную ночь, в их супружеском ложе, на окровавленных, испорченных простынях, Мо Жань шептал сладкие глупости в покрасневшую, истерзанную кожу Чу Ваньнина, которая приобретает еще один тошнотворный оттенок красного, пока он разрушает любую невинность, пятнает ту чистоту, которая еще осталась. Око за око. Он вырывает свою долю плоти снова и снова, и все же он по-прежнему чертовски голоден. Он впивается в губы Чу Ваньнина, задыхаясь, оставляя синяки на губах, пуская кровь, просто чтобы попробовать, утолить свою неутолимую жажду. Он облизывает его рот, желая быть внутри него всеми мыслимыми способами. — Ваньнин, — он помнит, как тихо-тихо прошептал в посторгазменной дымке. Нежно и интимно, словно семя Чу Ваньнина еще не высохло у него на животе, а кровь не заржавела под ногтями. Слова звучали так, словно были извлечены из глубин его души. Как будто вырвались из могилы, еще не мертвые, но едва живые. — Знаешь почему я тебя ненавижу? Тасянь Цзюнь издает смешок, который раздается где-то в горле. — Это невозможно рассказать. Список слишком длинный.

***

Ненависть Тасянь Цзюня — это что-то внимательное, нежное. Что-то, что причиняет боль, как разбитое сердце. Как предательство. Он беспрестанно это тыкает, наказывает, тревожит и усугубляет, словно темный кровавый синяк. Он ненавидит Чу Ваньнина, ненавидит то, до чего довел его, Императора, этот несчастный, лишенный любви человек. Неспособный простить и забыть. Как будто Мо Жань все еще жалкий, изголодавшийся бродячий пес, рычащий на всех и вся, скалящий окровавленные клыки на мир, который постоянно его избивает. Нет ни покоя, ни утешения. Некому его поддержать, ни единой живой душе, которой он мог бы довериться. Нет ничего мягкого, что могло бы смягчить боль от продолжающейся агонии. Ненависть делает его жестоким. Ненависть превратила его в монстра из плоти и сожалений. Тасянь Цзюнь ненавидит, сколько контроля Чу Ваньнин все еще имеет над ним. Возмездие кажется справедливым. Если и есть какая-то справедливость в этом грязном, проклятом мире, то она заключается в том, чтобы разорвать Чу Ваньнина на части и кропотливо собрать его по кусочкам, чтобы повторить все сначала, в бесконечном цикле разрушительной агонии. Мо Жань — это змея, пожирающая свой собственный хвост. Тасянь Цзюнь всегда старается уйти, получив наименьший урон. Любовь убивает тебя. Любовь смотрит, как ты умираешь. Ненависть сохраняет тебе жизнь, держа тебя рядом со мной. Это не милосердие. Когда Чу Ваньнина приводят к Мо Жаню, бледного, как призрак, и смертельно холодного, с посиневшими и дрожащими губами, смотрящего на него сквозь ресницы, запорошенные снегом, первое, что он чувствует, — это ярость. Ярость на слугу за то, что осмелился скрыть от него такое, за то, что взял его в свои недостойные руки. Ярость на Чу Ваньнина, может быть, определенно, за эту жалкую слабость, за эту… смертность. Кто дал ему это право? Как он смеет выглядеть таким сломленным, когда Тасянь Цзюнь еще не поднял на него руку? Этот ущерб не принадлежит Тасянь Цзюню. Он не давал разрешения на это. Возможно, была даже ярость на чертов снег — за то, что осмеливается проникнуть в кости его Чу Фэй, угрожая преждевременно забрать его. Он не может умереть. Тасянь Цзюнь поцелует его в последний вздох и вдохнет его обратно в легкие, чтобы оживить его. Этот безумный танец будет продолжаться до тех пор, пока их ноги не устанут настолько, что не смогут продержаться ни секунды дольше. Тасянь Цзюнь немедленно покидает зал и торжество с Чу Ваньнином, бесформенно повисающим у него на руках, его охранники следуют за ним тихими шагами, опустив головы, пока Тасянь Цзюнь не рявкает на них, чтобы они убирались восвояси. Какое им до этого дело? Он прижимает Чу Ваньнина к своей груди. Мо Жань приносит Чу Ваньнина обратно в Павильон Алого Лотоса и думает, что бросит его небрежно на кровать, но все же не делает этого. Он раздевает его и, конечно, Чу Ваньнин шевелится от этого, слабо упираясь руками в грудь Мо Жаня. Не в силах вынести прикосновение зверя. Пустота сжимается у него в груди. — Эта одежда мокрая, Ваньнин. Не усложняй. — цыкает Тасянь Цзюнь. Мо Жань находит ему самые мягкие и теплые халаты, которые только можно найти, а затем укладывает Чу Ваньнина под одеяло, подворачивая его под тело, а потом находит еще одно, чтобы набросить его сверху. Чу Ваньнин совершенно не переносит холод. Он терпеть этого не может, да и никогда не был способен. Забавно, для человека, сделанного изо льда, с сердцем холоднее, чем заснеженная вершина, которая никогда не видела дневного света. Сейчас это уже не так смешно. Как и следовало ожидать, Чу Ваньнин заболевает, а Мо Жань остается с ним и ухаживает, бог знает почему. Есть так много дел, достойных его времени, которые он мог бы сделать, например, ну… Мо Жань тратит время, вытирая горячий лоб Чу Ваньнина, меняя простыни и одежду, готовя ему еду, которую он не съест, и заставляя принимать лекарства своим языком. Целуя в него исцеление вместо очередной болезни. Но Чу Ваньнин без огорчения и упрека — это не игрушка. Чу Ваньнин, дрожащий и всхлипывающий во сне, наполняет сердце Мо Жаня холодным, отстраненным восторгом, который больше ранит, чем удовлетворяет. Он едва ли чувствует, что это принадлежит ему. — Разве ты не должен быть сильнее этого? — спрашивает Мо Жань странно тяжелым голосом. Это не совсем насмешка. Чу Ваньнин, без сознания и мучимый лихорадочным кошмаром, конечно же, не отвечает. Мо Жань усмехается, заправляя за ухо мокрую от пота прядь черных волос. Заботится о нем почти как любовник. А потом, как марионетка, у которой обрезали ниточки, он внезапно наклоняется вперед, прижимаясь к Чу Ваньнину, опускает свою ноющую голову на медленно поднимающуюся и опускающуюся грудь. Он весь горит, такой теплый. Мо Жань засыпает с давно забытой колыбельной на губах и глазами, затуманенными от сна. Он не знает, кому был обращен этот вопрос.

***

Лечение Чу Ваньнина не было актом любви. Это прагматичный клинический процесс. Часть рутины. И она служит целям Тасянь Цзюня. Чу Ваньнин не может быть разрушен безвозвратно, раз и навсегда. Не до тех пор, пока Тасянь Цзюнь наконец не удовлетворит этот неконтролируемый, жгучий гнев и не швырнет его о стену, разбив на кровавые осколки. В конце концов, какой смысл ненавидеть призрака? Насколько бессмысленным было бы проклинать могилу? Если Тасянь Цзюнь должен быть проклят за ненависть, то Чу Ваньнин должен быть проклят за то, что сделал его таким. Но не стоит забывать. Именно Тасянь Цзюнь решает, когда, как и почему Чу Ваньнин должен страдать. Он не имеет ни малейшего представления о том, с чего Сун Цютун вообще решила, что она может дотрагиваться до его Ваньнина. Кто дал ей это право? Тасянь Цзюнь так зол, что трясется от гнева, будто и сам вот-вот разобьется. Унизительно, что все эти подхалимы смотрят на этого человека свысока только потому, что Тасянь Цзюнь раздавил его своей пятой. Тасянь Цзюнь, только Тасянь Цзюнь знал настоящего Чу Ваньнина, его частички до того, как он потерял и их, сжимая их крепко в кулаках, пока они резали и ранили. Он единственный, кто по праву может его ненавидеть. Во всяком случае, единственный человек, который все еще жив. Тасянь Цзюнь ненавидит его. Настолько сильно, что когда Сун Цютун с остекленевшими глазами, хныча, падает ниц к его ногам и умоляюще дергает его за подол мантии, умоляя о прощении, Тасянь Цзюнь, не задумываясь, дает его. По всем правилам, он мог бы приговорить ее к смерти за это, за то, что осмелилась взглянуть на то, что не принадлежит ей. Он уже делал так раньше. Но… — А-Жань, — шмыгает носом Сун Цютун, ее худые плечи дрожат, сдерживая рыдания. Она выглядит такой маленькой, стоя на коленях перед ним. Такая нежная. Такая хрупкая. — Прости этой ничтожной ее проступок. Я молю тебя о твоем милосердии. Я просто… я просто думала, о, а-Жань, ты так его ненавидишь, он был так несправедлив с тобой, так жесток… А-Жань. Ты так его ненавидишь, он был так несправедлив с тобой, так жесток… А-Жань. Внезапно Мо Жань понимает, что едва сдерживает собственные рыдания. Он настолько ошеломлен, что на смену приходит смех. Если бы Ши Мэй был здесь, он был бы должен гораздо больше, чем просто десять окровавленных ногтей. Намного больше. Поэтому Мо Жань прощает. В ту ночь, когда он вытаскивает Чу Ваньнина из водной тюрьмы и перевязывает его раны, он думает о крови на своих руках. О полосах на спине мальчика, глубоких и жестоких, и о том, что он даже не мог дотянуться достаточно далеко, чтобы сделать перевязку, боль была слишком велика, слишком глубока, слишком мучительна. Но был и другой юноша, прекрасный, с нежными, заботливыми руками, которые заживляли его раны, внутренние и внешние. А руки Тасянь Цзюня не были нежными. Ведь это были руки, совершившие непростительный грех, сорвав цветок при лунном свете, и только для того, чтобы этот нежный бутон увял у него на ладони и погиб. — Больно? — с улыбкой на лице спрашивает Тасянь Цзюнь. Чу Ваньнин отвернул голову и вздернул нос, он изо всех сил пытался скрыть насколько ему больно. Такая глупая и бесполезная гордыня. Улыбка Тасянь Цзюня режет его щеки, маниакальная и исступленная, когда он вдруг вонзает пальцы в открытую, ноющую рану. Чу Ваньнин не издает ни звука, но он не может скрыть, как его глаза немного расширяются, как дыхание застревает внутри груди. Тасянь Цзюнь вонзается сильнее, сильнее, сильнее, когда Чу Ваньнин пытается отстраниться. — Ерунда, — смеется Мо Жань, разрушительно, как надвигающийся шторм. — Это всего лишь небольшая царапина. Потерпи ради меня, ладно? Я знаю, что больно, учитель. — Я знаю, что это должно быть больнее всего на свете. — Мо Жань, — голос Чу Ваньнина, тихий, но пронзительный, останавливает Мо Жаня. Он моргает, открывая глаза — когда он успел их закрыть? — и обнаруживает, что у них обоих руки в крови. Он вцепился слишком глубоко. — Отпусти меня. Ой. Он зашел слишком далеко. Мо Жань сглатывает, потом еще раз. Кажется, он не может проглотить этот комок, свое сердце, застрявшее у него в горле. Рука Чу Ваньнина сжата в кулак, пропитанный кровью, такой темной, что она кажется почти черной, выглядя почти болезненно, и по его пальцам пробегает едва заметная дрожь, костяшки пальцев побелели, когда он сжимает руку Мо Жаня. Он — создание, сотканное из насилия. Он не знает ничего, кроме этого. — Как отвратительно, — усмехается Тасянь Цзюнь, но его голос дрогнул. Его голос был слишком пустым.

***

Мо Жаню тошно от собственной ненависти. Она будто выгрызает его изнутри, кусочек за кусочком, пока в один день от него ничего не останется. Он не знает, что в нем еще можно было бы спасти. Если что-то и есть, то только гниль, прикрытая золототкаными одеждами Императора. Он совершает все эти поступки и не может сказать, зачем. У Тасянь Цзюня, конечно же есть причины — месть, похоть, ненависть, жадность, ядовитый, едкий гнев, обвивший его кости, как виноградные лозы с острыми шипами, которые с каждым днем вонзаются все глубже, но иногда эти причины утомляют его, кажутся бледными на фоне той тьмы, что они прикрывают. Почему он до сих пор не убил Чу Ваньнина? Инфекция не исчезнет, пока ее источник не будет искоренен. Тасянь Цзюнь часто думал об этом. Он мог бы. Это было бы так просто — Чу Ваньнин, конечно, сопротивлялся бы, цеплялся за жизнь, как и любое живое существо, но это было бы бесполезно. Когда-то Чу Ваньнин был грозным, ему не было равных. Когда-то его гнев мог вселить страх в сердце Мо Жаня, но теперь разве у него есть сердце? Теперь Чу Ваньнин — всего лишь человек, попавший в пасть разъяренного зверя. Иногда Тасянь Цзюнь заглядывает с края этой пропасти в извивающуюся бездну внизу. Иногда, когда он берет Чу Ваньнина сзади, он прижимает его лицо к подушке и держит чуть дольше, чем нужно, становясь все жестче и злее под натиском неэффективных движений и сдавленного дыхания. Иногда, сжимая его горло, он душит его так же, как когда-то душила его боль от ударов Тяньвэнь. Иногда Мо Жань настолько теряет себя в тумане жгучего, необъяснимого гнева, что действительно перестает контролировать свои действия. Иногда он приходит в себя ошеломленный, с мутным взглядом, и не может вспомнить ничего, не может поверить, что это его пальцы оставили синяки на бедрах Чу Ваньнина и следы зубов, глубоко врезавшихся в шею. Иногда Мо Жань смотрит на последствия их жестоких утех, словно надеясь что-то найти. Он никогда не находит, но почему-то не перестает надеяться. Это странно. Разве не должен был он давным-давно избавиться от этого порыва? Глядя на Чу Ваньнина, Мо Жань, как это часто бывает с ним, чувствует, что эта история наполовину закончена. Но он понятия не имеет, каким должен быть финал. От этого в его горле поднимается тошнотворный ком, он так и не смог дать имя этой болезни. Знает лишь, что она аккуратно спрятана в каждом темном уголке его тела, словно чудовище, выжидающее момента, чтобы насытиться. Сегодня голод Тасянь Цзюня еще не утолен — он, впрочем, никогда не утоляется по-настоящему, — но он все равно чувствует себя так, будто объелся до отвала. Ему кажется, что его вскрыли, он испытывает боль. Он чувствителен даже к легкому, дрожащему дыханию. Чу Ваньнин лежит рядом, неподвижный, его тело — мозаика из следов насилия. Он держится осторожно, как добыча, старающаяся не привлекать внимание хищника, который, как он знает, наблюдает за ним из-за камня. Его длинные распущенные волосы спутаны, зажаты между пальцами Тасянь Цзюня. Тасянь Цзюнь мог бы взять его снова. Снова и снова. Он выдержит, он выдержит, — кого он пытается убедить? Какая разница, сколько Чу Ваньнин способен вынести? Ему нет дела. Тасянь Цзюнь наблюдает за медленным, неровным подъемом и опусканием его груди, за тем, как его взгляд затуманивается, а зрачки сужаются, будто он смотрит в пустоту, не видя ничего. Мо Жань всегда считал, что у Чу Ваньнина самые прекрасные глаза. Всегда хотел, чтобы эти глаза смотрели на него, пока однажды они не взглянули, и он не понял, что в них полно ножей. Мягкая пустота этого мгновения колется под кожей, зудит. Как паразит, который скребется, грызет и умоляет о большем, потому что тихие моменты, когда они оба молчат, пугают. Разве может быть так на самом деле? Сердцебиение Чу Ваньнина дразнит его. Преследует. Тасянь Цзюнь едва помнит, каково это — иметь сердце. Наверное, оно было теплым. Та самая недостающая часть, которая сделала бы его цельным — и именно поэтому он будет жить дальше, пустой и выжженный, вечно. Он не более чем ходячий труп. Воплощение смерти, которое отказывается лечь и умереть. Обессиленные, они цепляются друг за друга, словно разваливаясь на части, и это отчаянное сцепление кажется почти — почти — тем самым, что было вырвано у него из груди, в чем он безумно нуждался, отчаянно, только форма и вес этого были совершенно неправильными. — Ваньнин?.. — выдыхает Мо Жань, и это больше похоже на шепот. Он не хотел произносить это вслух. Чу Ваньнин не отвечает, даже не удостаивает его насмешливым взглядом или хотя бы намеком на то, что услышал. И Мо Жань почти надеется, что его и правда не расслышали. Надеется, что Чу Ваньнин не просто снова игнорирует его. Он хочет… он не знает, чего хочет. То, чего он хочет, он точно не может получить. И это бессмысленно — он Тасянь Цзюнь, он покорил всех, его власть неоспорима, его жестокая, беспощадная рука не знает равных. Почему он не может иметь этого. Мо Жань обнимает его. Обнимает Чу Ваньнина, со всеми его хрупкими костями.

***

Каждый день ему напоминают, что как бы сильно Тасянь Цзюнь ни ненавидел Чу Ваньнина, Чу Ваньнин тоже ненавидит Мо Жаня. Его ненависть оправдывает себя. Его ненависть раздражает. Какое право он имеет ненавидеть? Или… или почему кажется, что тело Чу Ваньнина способно вмещать только эту эмоцию? Почему эти острые грани не могут смягчиться хоть на мгновение? Почему иногда кажется, что они все же смягчаются? Тень улыбки скользит по уголкам окровавленных губ Мо Жаня, когда он закрывает свои почерневшие, потухшие глаза, вновь возвращаясь взглядом к последнему городу, который он стер с лица земли. Дым от пожаров внизу клубится в воздухе, растекаясь по разорванному бурей небу, как чумная зараза. Кровь течет по земле широкими алыми реками. Ее так чертовски много. Он мог бы в ней утонуть. Едкий, гнилостный смрад заполняет ноздри, обвивает горло, разлагается на языке. Его руки дрожат, правая сжимает Бугуй в лихорадочной хватке до побелевших костяшек пальцев. Мо Жань вспоминает, как холодный металл рассекал плоть, цеплялся за кости, пронзал трепещущее сердце, разбрызгивая кровь, внутренности и предсмертное отчаяние по его щекам. От этого сводит скулы и жжет в глазах. Он жаждет убивать еще, но в живых не осталось никого. Убить всех. Всех до единого. Расколоть их кости и выпить мозг. Пусть смерть станет твоей пищей. Ты и так создан из нее. Все, кем ты являешься. Мертвы, мертвы, все они, все эти долбаные люди, все исчезли, все мертвы. Мертвы от твоей руки. От природы дурной характер… Не поддается исправлению. Разрушение, которое он учинил, ужасающе, бессмысленно, прекрасно. Зверь внутри урчит от удовлетворения, почесывая окровавленные когти. Ветер яростно воет вокруг, сливаясь с воплями одичалых псов — не совсем животных, не совсем зверей, какая-то ужасная, ублюдочная мерзость посередине. Тасянь Цзюнь тащится к месту, которое он знает лучше всего, смертельно уставший, но чувствующий, что в любой момент может вылезти из собственной кожи. То, что имитирует его сердце, бьется слишком быстро. Оно синяками и кровью расшибается о ребра, призванные защищать его. Он чувствует себя опустошенным. Пустым и безжизненной. Полая, бездонная пустота. Мо Жань находит Чу Ваньнина, окруженного ореолом лунного света, как святыню, но окутанного тенями скверны — именно таким, каким сделал его Тасянь Цзюнь, и идет к нему, безмолвный, нуждающийся в чем-то, что находится далеко за пределами слов. Он кладет голову на колени Чу Ваньнина и дышит поверхностно. Чу Ваньнин жесток, несгибаем, беспощаден, но иногда именно этого жаждет Мо Жань. Ему нужно знать, что все это не один бесконечный кошмар. Ему нужно знать, что он не призрак, в которого, как ему кажется, он превращается с каждым днем. Его бледные руки цепляются за белые одежды Чу Ваньнина. Он чувствует себя обескровленным, будто вся кровь, что должна быть внутри, теперь покрывает его снаружи. От природы дурной характер. Не поддается исправлению… Внезапно чьи-то осторожные пальцы запутываются в его волосах. Они, должно быть, давно выбились из пучка, но он не заметил. Теперь они густыми, растрепанными прядями струятся по плечам, пропахшие кровью и тленом. И все же кто-то проводит по ним пальцами и это самое нежное насилие, какое Мо Жань когда-либо знал. Должно быть, это ему мерещится. Наверное, он уже видит сон… Но сон хороший. Свежий и туманный, как первые проблески зари, наполненный розоватым, мягким светом. Мо Жань на мгновение надеется, что никогда не проснется. — Мо Жань, — зовет его голос откуда-то издалека, из места, до которого он не может дотянуться. Но это успокаивает его, убаюкивает. Держит его на месте. Его ресницы трепещут, и в темноте он различает яростные глаза феникса, в которых отражается лунный свет — хрупкие, мерцающие осколки непостоянного сияния. — Проснись. Прошу.

***

Мо Жань не может дышать. Он внутри Чу Ваньнина. Мо Жань внутри Чу Ваньнина, часть его тела, глубоко в его плоти, горячая, извивающаяся и живая, уродливо контрастирующая с его ледяными, пронзительными глазами. Это должны быть его руки, — мелькает мысль, застревая в черепе, как заноза. Его руки. Он должен погрузиться в бездонный колодец клокочущей темной крови, измазаться в ней, напиться прямо из раны, утолить жажду. Он хочет чувствовать внутренности Чу Ваньнина, каждый нежный, хрупкий орган. Схватить его сердце — проверить, если оно у него вообще и украсть его для себя. Тасянь Цзюнь внутри Чу Ваньнина, и он не может дышать. Он под его кожей, часть его, не совсем, но почти и это великолепно, чудовищно. Адски и божественно. Дрожь пробегает по его коже, пробирают до костей. Этого бурлящего, ужасающего чувства одновременно и слишком много, и недостаточно. Мо Жань смеется, пока звук не искажается, скребя по воспаленным голосовым связкам. — Ты такая шлюха, — Мо Жань говорит Чу Ваньнину, и смех затихает в его легких, пока он сжимает его бедра, входит в него жестче и жестче. — Такая грязная, развратная шлюха. Ты мой, не так ли? Ты мой. Все происходит слишком быстро. Зубы Мо Жаня впиваются в икру Чу Ваньнина, его руки стремятся оставить свой след на бледной, покрытой синяками плоти. Он трахает его с бешеной скоростью, безумец, гоняющийся за наслаждением, ненасытный, уходящий все дальше и дальше от света… Наблюдая, как тот гаснет в глазах Чу Ваньнина. Потом он закашливается, замирая внутри напряженного, дрожащего тела Чу Ваньнина. Затем давится, выплевывая кровь — темную и болезненную. Она попадает на щеку Чу Ваньнина и Мо Жань смотрит в ужасе, потому что не чувствует этого вовсе. Он не чувствует ничего. Горло горит, но он не ощущает даже этого. Что-то копошится внутри, он борется с темным потоком, а оно улыбается двумя рядами сверкающих острых клыков. Оно собирается утянуть его на дно. Он вот-вот утонет. Мо Жань наблюдает, как кровь стекает по фарфоровой коже — алая слеза. Внезапно он чувствует себя чужим внутри собственного тела. Словно снова стал маленьким ребенком. Маленьким и слабым, беспомощным, нуждающимся в том, кто сильнее, кто обнимет и прогонит монстров. Мо Жань судорожно дергается вперед, дыша так, будто умирает, а может, так и есть. Каково это — умереть в объятиях Чу Ваньнина? Еще один ученик, павший от его руки. — Учитель, — смеется Мо Жань, беззвучно и жестоко. — Кажется, я ненавижу тебя настолько, что даже мое тело восстает против тебя. Что-то теплое и липкое капает с его губ. Грудь сжимает спазм, и он смеется еще громче, пока его не начинает трясти. Как будто все те бабочки, что когда-то порхали в животе от одного взгляда дорогого учителя, превратились в мертвых мотыльков, чтобы задушить его всеми теми чувствами, которые он когда-либо испытывал. — Оно пытается избавить меня от болезни, которой ты являешься. Посмотри на меня, посмотри на меня, — воет у него внутри, рычит и плачет. — Посмотри, во что ты меня превратил. Вот кем я стал. Чу Ваньнин пытается отстраниться, но Мо Жань не отпускает его, не позволяет. Тогда Чу Ваньнин поднимает руку, и Мо Жань напрягается в ожидании удара, но удар так и не наступает. Вместо этого Чу Ваньнин большим пальцем стирает кровь с дрожащих губ Мо Жаня. Он не смотрит на него, избегает встречи, и Мо Жань вдруг чувствует ослепляющую, головокружительную благодарность. Он не знает, что они увидели бы в глазах друг друга сейчас. Его трясет, он сдерживает новый горький ком в горле. Как бессмысленно его тело пытается извергнуть саму смерть, из которой он соткан. Он снова смеется, сквозь сгустки крови во рту, и сам не имеет ни малейшего понятия, почему.

***

Ему нужно что-то, что можно ненавидеть. Кого-то, кого можно ненавидеть до тех пор, пока это не прожжет его тело. Без этого он бы пропал. Не осталось бы ничего. Ненависть — это, пожалуй, единственное, что он чувствует к Чу Ваньнину и это имеет смысл. Что же еще это может быть?

***

Что такое ненависть? Ненависть — это потеря, развеянная по ветру. То, что нельзя ухватить, но что обволакивает его, пожирает с плотью и костями. Ненависть — это смотреть, как тот, кого он презирал, ненавидел всем существом, плачет кровавыми слезами, содрогается и хрипит у него на руках. Эгоистичный, жертвенный человек, который просит его простить самого себя, глядя на него, не отрывая взгляда, чтобы его образ остался последним, что Мо Жань увидит, прежде чем свет покинет его глаза. Он сидит в залитом кровью снегу дольше, чем может осознать. Настолько долго, что теряет счет времени. Теряет себя в падающих вокруг кристаллах льда, которые размывают мир в пустоту. Может, он и правда мертв. Разве это не прекрасно? В голове — давящая, пульсирующая боль, будто кто-то пытается разломить его череп изнутри. Воздух вокруг превратился в белый шум. Грудь сжата. Так чертовски сжата, будто мессиво из гнилых цветов пытается вылиться из него. Его ребра — склеп, в котором покоится ослепляющая боль. В полубреду Мо Жань поднимает руку, прижимая ладонь к тому месту, где боль пульсирует горячо и неумолимо. Другой рукой он по-прежнему сжимает пальцы Чу Ваньнина. Эти жестокие пальцы, что вырвали его сердце, пальцы, что исцеляли его, делали новым… Ты убил единственного человека, кого я когда-либо любил. Единственного. — Учитель… — слово срывается с его губ, лишенное своей привычной ярости. Глаза Мо Жаня горят. Его голос холоден, холоднее зимы, что поглощает его целиком. Он чувствует, как что-то сжимается в его груди, вырывается хриплый вздох, последняя отчаянная попытка выжить… — Учитель? Есть еще одно слово, которое Мо Жань чувствует к своему учителю. Слово, которое он похоронил в могиле — вместе с вышитым платком хайтан, последним напоминанием о том человеке, которого он уничтожил полностью и бесповоротно. Раздавленные лепестки ядовитого цветка лежат сверху, словно мелкие пятнышки засохшей крови, и все это разлагалось вместе, обвиваясь вокруг сердца Мо Жаня, наконец-то мертвого.