Living thoughts, human feelings

Стук колёс сменялся бездыханными сомнениями. Где-то подсознательно можно было услышать немые разговоры несуществующих людей. Кто о чём: о работе, о пенсии, о детях. И каждый говорил с разной интонацией. Кто-то воодушевлённо взмахивал руками, рассылая искорки по всему вагону, незнакомцу рассказывал о выздоровлении дочери; кто-то, придвинув чемодан ближе к ногам, сжавшись в изморённый временем кокон, покрытый едкой слизью из бумажной работы, поочерёдно пересчитывал недостатки начальника, который задержал зарплату на неделю; кто-то, уткнувшись в еле-еле работающий мобильник, молчал, сузив глаза.       На деле же от чего-либо живого здесь остались лишь осколки нечётких спазмов памяти, слипшихся в какой-то пучине страданий, больше похожей на гнилое месиво, чем на что-то ранее говорящее и живое. И страдания эти можно было назвать ещё и страхом. Диким ужасом и непринятием перемен. Люди не были готовы к новой жизни, к новой обстановке. Люди не были готовы к заточению в Городе-крепости на десятки лет. Теперь же не осталось никого, кроме бессмертных Компаньонов, занявших места людей. Таких же страдающих, чувствующих и, как он узнал ранее в Мидтауне, даже выпивающих. Но нет, никогда бы он не назвал их настоящими, живыми, нет. Поезд шёл, брынча и поскуливая от нагрузки. Сколько лет его не использовали? Сколько лет человеческая рука не касалась панели управления? Сколько лет здесь так тихо? Оставленное кем-то многолетней давности пальто на сиденье говорило само за себя – много, очень много. И явно это "много" началось до того, как Трущобы были покрыты горами отходов, до того, как зурки стали появляться на каждом шагу и гнилью плестись на трескучих бетонных стенах усвеченных неоном домиков, сделанных Высшим классом "абы как, лишь бы стояло ровно". Абсолютно так же ровно, как сидел сейчас он.       А когда сидишь, с головой закопавшись в мысли, тишина становится родной, тёплой, порой холодно-стальной, в крайние моменты – приторно-жестокой. Завися от того, о чём думаешь.       И, обычно, когда осознаешь степень тишины в этот момент, происходит внутренний диссонанс, своего рода ошибка в коде, прокручивающая данный временный промежуток, как что-то однажды происходящее. Этакое чувство дежавю. Столь знакомое, и столь мятежно-отталкивающее. И он не мог точно сказать, хотел ли он чувствовать это сейчас, или предпочёл просто перестать искать в чём-то ложные, навязанные себе воспоминания.       Тем не менее, было в этом поезде то, что объяснить он до сих пор не мог. Само собой чистого рода противоречие всему здравому, едва живому, смыслу новой реальности. И он считал это противоречие хрупким, до безумия хрупким. И это противоречие дышало, иногда двигалось и посапывало в мурчащей манере, прислонившись к его плечу. Противоречие было его страхом и его надеждой, сокровищем и потерей. Противоречие не помнило своё имя, а он, вечно заикаясь, называл его "Тсукаса". Потаённого смысла в этом не было, просто взглянув на Противоречие впервые, ему вспомнилось это имя. Кажется, оно означает "лидер".       Почему же Тсукаса является противоречием догадаться несложно. Тсукаса дышал. Тсукаса двигался, чувствовал, видел. Тсукаса был живым, казалось, последним живым. Несчитанное количество времени прошло с того момента, как он видел кого-то живого, а про людей и вовсе стоило молчать. Будучи запертым в Сети, он полностью переменил своё сознание, мысли, чувства, распрощался со всем. Потому Тсукаса, даже минуя их оставленный позади изнуряющий путь, всё ещё казался ему полнейшим диссонансом.       Сейчас диссонанс–противоречие–страх–надежда–Тсукаса, как говорилось выше, спал. В процессе что-то бормотал, порой вздрагивал и через секунду вновь расслаблялся, в какие-то моменты жался к нему поближе, едва оставляя между ними место. Почему-то от этого он чувствовал колеблющееся тепло внутри процессора. Словно крохотный пропеллер-вентилятор забился зурковой слизью, или поперёк лопастей встала какая-то железяка, недающая охладить аккумулятор.       Будь он сейчас живым, настоящим, чувствующим – назвал бы этот внезапно нарушивший работу механизм "комфортом". Будь он сейчас живым, закрыл бы глаза, положил голову поверх Тсукасы и тоже спал, бормоча в процессе. Наверное, видел бы сны, делился ими с кем-то, желал бы всем доброго сна..       Однако сейчас он не был живым, не чувствовал себя живым. Живым остался лишь его разум, запечатанный навечно в когда-то своими руками созданное тело. Точная копия себя, вот только железная и работающая на блоке питания. Упомянутый "комфорт" мог быть лишь очередным сбоем в системном ПО, кои в последнее время зачастили то и дело нарушать подачу питания. Сейчас он не мог спать, лишь выключаться, но смысла в этом не было. Желать доброго сна было некому – если не спал он, то Компаньонам этот сон и подавно не сдался. Сейчас спал только Тсукаса. Один во всём объеденном зурками мире.       Янтарный взгляд опустился на собственную руку, бликами отражающую от себя скудный бирюзоватый свет вагона поезда. На предплечье крохотным шрифтом напечатано "Модуль B/12. 03-2102-1288-88-06". Он плохо, если не совсем, помнил, что значили все эти цифры. Возможно, не так уж оно теперь и важно? Мысли, как расшифровка данных чисел могла бы помочь ему... тоесть "им" в будущем, не было. Он вообще сомневался, мог ли он сейчас полноценно думать или нет. Могла ли выжженная паяльником плата с настройкой на искусственный интеллект создавать иммитацию настоящих, человеческих мыслей?       Он всеми сенсорными датчиками чувствовал тёплое дыхание Тсукасы на плече. Тот в очередной раз содрогнулся, недовольно пробубнив что-то про неудобства Мидтаунской тюряги, после чего вновь, поправив голову, расслабился, громко засопев. Оставленные позади события действительно отпечатались на нём каким-никаким жирным следом, притом весьма удручающим: в самую первую их встречу, в Мёртвом Городе, Тсукаса выглядел ярче и увереннее, не так исхудало, устало. Оно и понятно, Тсукаса – человек. Ничто не изменит человеческую природу, людям нужно пропитание, хороший сон, свежий(опреденно не как в Трущобах) воздух. В Городе-крепости нынче только жрущие металл зурки, прототипы растений и непонятно как доживший до их времён пресный алкоголь в Мидтауне сгодились бы в пищу. Безусловно, ничего из этого, кроме растений, есть не стоит. Однако прототипы растений – всё ещё дань уважения людям, почившим их заросшую зурками реальность столетия назад. Это как реликвия, бесспорно, священная.       Он вдруг ощутил непреодолимое желание накормить Тсукасу. Возможно, былые человеческие инстинкты по защите слабых дали о себе знать. Однако желание это быстро угасло, заслонившись светлой мыслью о том, что, скорее всего, до прибытия в Аутсайд, чего-нибудь питательного они не найдут. Или же осталось надеяться на сохранившиеся пожитки в Диспетчерской, где они вместе откроют Город-крепость, вернут Тсукасу - заслуженного Аутсайдера, получившего значок от Эму - домой и...       А если он всё ещё заботится о ком-то, значит ли это, что он всё ещё человек? Ходячий, дышащий, улыбающийся. Что не только его разум, встроенный в роботизированное тело, является подлинным, но и переживания, воспоминания, страхи. Значит ли это, что, вероятно, где-то в глубине души, в сакральных уголках памяти, он помнил, как выглядел Аутсайд? Был там, видел там, существовал там...       Что-то, вернее "кто-то", слегка пошевелился, выпрямляясь и сонно потирая скрытые за светлыми прядями, налитые кровью глаза. "Кто-то" одарил его взглядом слезящихся медово-красных очей, потерянно моргая и неуклюже оценивая обстановку.       — Руи? — Тсукаса едва успел заговорить, как вдруг зевнул, прикрыв рот затёкшей ладонью. Впоследствии насупился, покрываясь мелкими мурашками от внезапно напавшего на него холода, — а.. А нам долго ехать ещё? "Руи" посмотрел в ответ. В душе, именно в этой его маленькой, живой, бьющейся шестерёночке в мозгу, "Руи" был готов поклясться, что, если бы он мог, он бы улыбнулся.       — Не знаю, — невероятно честно ответил он и голова его опустилась. Он подсунул руку за спину Тсукасы и обнял его за плечо, притянув поближе. Аутсайдер неповоротливо тыкнулся носом в его бок, — спи дальше. Тебе полезно.       — С удовольствием. Только ты.. это.. разбуди меня обязательно, когда мы приедем, ладно? — Тсукаса опять, явно поразмышляв над этим пару преодолённых поездом метров, с невозмутимым видом упёрся щекой в плечо "Руи", прикрыв глаза. И мгновения не прошло, как поезд, помимо собственного гудения, наполнился ещё более громким сопением.       — Разбужу, не переживай.. Руи положил голову поверх макушки Тсукасы, выключаясь.