Каменные розы

Илья сидел на холодной кафельной плитке, сгорбившись перед унитазом, и блевал. Его тело вздрагивало, лицо налилось пунцовым, пальцы цеплялись за край фаянса, будто за последнюю стабильную точку в рушащемся мире. Он ненавидел свою жизнь. Ладно, может, не всю. Иногда он ел клубнику со сгущенкой, и это было приятно. Иногда смотрел старое кино с хриплым черно-белым саундом — и в нем находилась тихая нежность. Но сейчас… Сейчас он хотел только одного: провалиться в эту рвоту, захлебнуться ей, исчезнуть. Пару дней назад он проснулся с болью. Острой, странной, будто что-то застряло в груди и росло — медленно, колко, чуждо. Он, как любой нормальный мужчина, не пошёл к врачу. Потому что если ты можешь подняться с кровати, значит, ты не умираешь. Логика простая, как утюг. Но боль не уходила. Ни через час. Ни через день. Теперь ему казалось, что из его груди вылезает нечто. Чужое, плотное, живое. Стоило только представить, что, и новая волна тошноты взрывала горло. Он, спотыкаясь, выволок своё тело из ванной — как раненое животное. На ходу сшиб семейные фотографии, одна из которых с хрустом разлетелась на осколки. В спальне — осел на край кровати, тяжело дыша, и, дрожащими руками стянув футболку, застыл перед зеркалом. Из его груди росли каменные розы. Они прорывали кожу, как будто плоть была камнем, а они — стебли, пробивающиеся сквозь асфальт. Цвет был странным: не серый, не зелёный, скорее — тёплый малахит с прожилками старого золота. Он не мог отвести взгляда. Это было красиво. Почти волшебно. Но только на секунду — прежде чем на него нахлынуло непонимание. Что это вообще? Душа в этом мире была материальной. Душа — это растение. У каждого — своё. У кого-то душа росла как лиана, у кого-то — как колючий куст. Её можно было посадить, растить, беречь. Живое, цветущее доказательство внутренней жизни. Только не у него. Он помнит тот день так ясно, будто это было вчера. Ему было шестнадцать. Он стоял в ванной, обхватив плечи руками, и смотрел, как в воде плавают два тела. Мужчина и женщина. Мама и папа. Их глаза были закрыты, губы разжаты, вода — уже цвета крови. Безмятежность на их лицах бесила. Они ушли, просто ушли, как будто он — не их сын, а забытая вещь в шкафу. Он был растерзан. Опустошён. И в это же время — полон. Душа внутри бушевала, как лес в грозу. Она цвела в его комнате — крепкая, болезненно красивая, чувствительная до боли. Он ненавидел её. За то, что чувствует. За то, что жива. И тогда он сбросил горшок в камин. Он помнит, как горели каменные розы. Как они трещали в пламени, не теряя своей формы до самого конца. Как остался только пустой пластиковый горшок. И после этого ему действительно стало легче. Больше никто не мог его ранить. Ни полиция с допросами, ни пьющий дядя, ни ссоры с тёткой, ни кулаки, ни страх, ни любовь. Он будто остался в мире, но выключил звук. Он перестал чувствовать. И это стало его щитом. Но сейчас, спустя двенадцать лет, те же розы начали прорастать из его тела. Из груди — из самой той точки, где когда-то была душа. Он нащупал телефон — под подушкой, холодный, металлический. Набрал номер поддержки, сбиваясь на цифрах. — Алло, девять-один-один. Ваш вопрос? — девичий голос звенел, как хрустальный бокал. Такой бодрый, что Илья почувствовал лёгкую зависть. — Я… — пробормотал он. — У меня… цветы из груди растут. Он невольно скривился. Это звучало по-идиотски. — Подробней, пожалуйста. Что с вашим растением души? — У меня его нет. — Его голос стал холоднее. — Оно сгорело. Ещё в детстве. Но эти цветы такие же, как тогда. — Ясно! — будто обрадовалась девушка. — Это душа-паразит. Вам нужно найти её и уничтожить. Она будет в человеческом облике. Когда вы окажетесь рядом — почувствуете жжение. Он захочет быть ближе. Постарается остаться. — Ага, понятно, — сказал он тихо, глядя в потолок. — Убить. Легко. — Это несложно! — с искренним оптимизмом добавила девушка. — Паразиты всегда слабее оригинала. Он даже сопротивляется не будет. Я бы и убийством это не назвала. Как сорняк вырвать из грядки! Мы, к сожалению, не можем вмешиваться — только вы способны завершить цикл. Он повесил трубку. ⸻ На следующий день боль стала сильнее. Цветы расползались, прорывая кожу зелёными лепестками, до крови. Он пытался скрывать их под одеждой, заклеивал пластырями, но это не помогало. Он смотрел на себя в зеркало и чувствовал — тело больше не принадлежит ему. Словно кто-то пишет на нём свою историю. Иногда ему казалось, что он слышит, как цветы шепчутся. На третий день он вышел из квартиры — впервые за, кажется, вечность. Свет бил в глаза. Воздух казался липким и чужим. Всё жило. А он — нет. Кусты роз уже не скрыть. Люди оборачивались. Кто-то с любопытством, кто-то с тревогой. Илье было всё равно. Единственное, что он чувствовал — это огонь в груди. Горящий, мучительный. Он снова вспоминал, как горели каменные розы. Как огонь пожирал их — и как он завидовал этому пламени. Он зашёл в кафе. Заказал кофе. Попытался отпить — никакого вкуса. Мир был картонным. Цветным, но безжизненным. И именно тогда он вошёл. Не высокий. С усталым лицом, как у того, кто долго шёл и наконец нашёл. На нём был нелепый зелёный свитер — точно в цвет его роз. А глаза карие, глубокие, бесконечно знакомые. Илья замер. Он не дышал. Всё внутри закричало. Жжёт. Сильно. Он вскочил. Подбежал. Хватая парня за руку — вытащил его прочь из кафе. Бросил купюру официанту, даже не глядя. Они шли долго. Илья тащил его по улице, не говоря ни слова, пока не нашёл укромную лавочку, утопающую в тени. Он посадил его. Достал нож — обычный кухонный, но острый, тяжелый. Его хватило бы для убийства какого нибудь сорняка. Парень смотрел на него спокойно. Через очки. Его глаза были полны…не страха. Понимания. Почти нежности. Илья знал их. Знал всегда. Знал раньше себя. Он поднял нож — рука дрожала. Ему было страшно. Не страшно убивать — страшно его убивать. — Я должен… — прошептал он, больше для себя, нежели для собеседника — Я должен убить тебя. — Ты уже сделал это, — спокойно ответил тот. Мир качнулся. Перед глазами — огонь. Цветы. Ванна. Тела. Он. Он сжёг свою душу. Он убил её. — Ты паразит… — сказал Илья, срываясь, сам не веря в слова. Кареглазый смотрел на него с такой болью, с такой нежной тоской, что Илья хотел исчезнуть. — Ты считаешь свою душу паразитом? Рука ослабла. Нож упал. Илья не выдержал. Он заплакал. Горько, по-настоящему. Глаза жгло, грудь ломало. Он не мог остановиться. Парень подошёл. Взял за щеки и тихо прижал к себе. Обнял. Тихо. Спокойно. Илья сразу же ответил, сжал того как последнюю надежду. Как будто они были детьми. Как будто всегда были вместе. — Прости… — хрипло выдохнул Илья. — Прости. Мне было так больно… Я… — Ничего, — мягко ответил тот. — Всё хорошо. Илья плакал. За все эти двенадцать лет. За боль. За забвение. За все то что мог бы почувствовать но выбрал пропустить. За себя. За все плохое и хорошее что с ним случилось. За все те моменты счастья и грусти, искренности, что он пропустил. Паразит просто обнимал его. Не осуждал. Не требовал. Просто был рядом. Они не отпустили друг друга. Ни тогда. Ни потом — когда каменные розы начали покрывать обоих. Когда их тела слились в статую. Когда они исчезли в камне — и в объятии.