Эдельвейс

Сладковатый аромат с медовой ноткой Рокэ чувствует сразу, как входит в палатку. Где Дикон умудрился добыть огромную кадку с землей посреди горного массива — вопрос, который останется без ответа. Зато по расцарапанным ладоням можно легко понять, что за цветами этот взбалмошный мальчишка полез прямиком в горы. Несмотря на запрет высовываться из лагеря в одиночку. Довольное сопение вепренка против воли вызывает улыбку. Стоило бы за уши оттрепать за непослушание, но Рокэ стоит, смотрит и как дурак улыбается. Ох уж это юношеское желание умереть глупой, страшной смертью — сам таким же безрассудным был. Лепестки на ощупь мягкие и шершавые. Не похожи на цветы Олларии. Одно соцветие сиротливо лежит на столе. Стебелек тоже пушистый. Приятно держать в руках. Мальчишка скорее всего уснул пару часов назад. Не раздеваясь, прямо в грязной пыльной одежде. Очевидно слияние с гербовым животным прошло успешно. Хорошо хоть сапоги снял. Ну и как его теперь на тренировку будить? Жалко ведь. А с другой стороны сам виноват. Нечего по ночам бродить. Не ровен час нарваться на засаду. Да и жалость Алве не к лицу. Рокэ лукаво улыбается. Ведет мягким бутоном по мальчишеской шее. Ричард сонно подергивает плечом, отмахиваясь от раздражителя. Пушистый лепесток скользит по загоревшей щеке, касается кончика носа. Юноша недовольно жмурится, а потом умильно чихает. Серые глаза широко распахиваются. Ричард недоуменно хлопает ресницами — до чего же длинные — и садится на постели. — Доброе утро, Юноша! — хитро щурится Рокэ. — Хорошо спалось на новом месте? Ричард что-то бурчит на грани слышимости. С трудом подавляет зевок. — Поживее, Юноша! Поживей! Так ведь и всю войну проспать можно. — уже не скрываясь веселится Ворон. Ловким движением он заправляет бутон мальчишке в волосы. — Жду вас на тренировке. А Ричард так и остается сидеть с цветком в волосах. Красиво. *** Белоснежные цветы упрямо пробиваются сквозь разрушенные скалы. Рокэ равнодушно наблюдает как покачиваются их стебли в такт легкому ветру. Под завалами похоронен Надор. Эдельвейсы растут на его могиле. Суровые цветы. Однозначно суровые. Рокэ думается, что бутоны должны быть кроваво-красными. За спиной суетится толстый Ларак. Повелитель Скал. Нет. Повелитель Ничего. Хозяин разрушенной долины. Да кто угодно, но не Повелитель Скал. У них был только один повелитель. И этот человек мертв. Давно мертв. Рокэ резким движением обрывает сразу несколько бутонов. Сжимает в кулаке мягкие теплые лепестки. От них пахнет горной надорской свежестью. И это так неправильно. Потому что Надор мертв. Мертвы жители. Мертв глупый жестокий мальчишка. А цветы живут. Пробиваются сквозь камни, пыль и человеческие останки и… цветут, словно не было смертей и боли. Восемь лет. Он восемь лет не сможет вернуться сюда. Пока малолетний Карл не сможет править без регента. А был ли вообще смысл сюда приезжать? Чтобы что? Вновь посмотреть на руины? Здесь больше нет жизни. Только бестолковые цветы благоухают для самих себя. Может стоило уехать в Кэналлоа, передать временное управление Вальдесу, насладиться закатом и родными краями перед долгой разлукой. Но нет. Приехал в Надор. Смотреть на чертовы цветы. В идиотской надежде поймать злобный серый взгляд в очередной раз на что-то обидевшегося мальчишки. Пусть будет чудо. Пусть воля Леворукого. Этого не так уж и важно. Просто еще хотя бы раз растрепать юнцу светлые волосы, коснуться плеча, дать еще один шанс. Стоило оставить его рядом. Рокэ никогда ни о чем не жалел так сильно. Все что остается — уничтожать в бессильной злобе ни в чем не повинные цветы. Рокэ Ракан уже ничего не может сделать. Рокэ Алва мог, но не стал, посчитав что высылка лучшее решение. Однажды ему сказали, что не каждую войну можно выиграть. Рокэ тогда лишь ухмыльнулся, заявив что Алва никогда не проигрывают. Сейчас, любуясь ковром из пушистых Эдельвейсов, Росио чувствует, что проиграл. Единственное поражение. Поражение, которое он себе никогда не простит. Боль, о которой никому не скажет, даже Ли и Эмилю. Вина, которую не заглушить Черной кровью. Жизнь, которая больше не нужна. - По коням, господа! — сверкает чернильными глазами Алва. — Мы и так достаточно задержались. *** Кости неприятно ноют на погоду. Рокэ морщится, проклиная кошкину старость. Кто бы что не говорил, но Ворон обыкновенный человек. И скакать по горам как бешеный бакранский козел ему уже не по силам. Провел в седле полдня и вот результат. Ноги-руки по ощущениям сейчас отвалятся, а спина грозится не разогнуться ближайший круг. А говорят пятьдесят пять — бабка ягодка опять. Или это про другую цифру? Серебра в волосы добавилось прилично. Морщины стали глубже, а желания приземленнее. Это, однако, не мешало сплетникам судачить о его любовных похождениях. — И откуда у меня столько сил и времени? И Кэналлоа заниматься, и интриги плести, и по бабам бегать. Прям Леворукий, а не человек. Комнату заполняет легкий аромат горной свежести, такой знакомый и сладкий. Алва отставляет почти нетронутый бокал на столик. Не запахивая шелковый халат, шаркает к балкону. — Дождался. — с теплотой в голосе шепчет мужчина. — Долго же вы копались, Юноша. Забыли дорогу? Бесцветные глаза безучастно смотрят сквозь него. Сероватая рубашка клочьями сходит с плеч. На груди зияет рваная рана. Стреляли в спину. Жуткое зрелище. — Заходи Дикон. Я ждал тебя. Все это время ждал. Рокэ протягивает ладонь. Ледяные пальцы выходца осторожно касаются ее. Алва тянет мертвого мальчишку на себя. Прижимает бездыханное тело к горячей груди. Зарывается носом в мокрые светлые волосы. Кожу обжигает ледяным огнем, но он лишь крепче обнимает Ричарда. Баюкает в объятиях как ребенка. — Холодно. Там очень холодно… — сиплым шепотом произносит Ричард. — Сейчас согреешься. Пойдем к камину. Там теплее. Дышать трудновато. Воздух по ощущениям густеет и становится тяжелым. Рокэ пошатывается от головокружения. Не желая портить момент сам подкидывает в камин дров и укутывает мальчишку в теплый плед. — Холодно… там очень холодно. Рокэ усаживается в кресло, обнимая Ричарда. Собственная слабость растворяется в каком-то радостном предчувствии. Скоро все это закончится. — Теплее? — спрашивает Алва. Ричард обездушенно смотрит в ответ. Ледяными пальцами тянет Рокэ на себя и обжигает губы коротким поцелуем. Кладет тяжелую голову ему на грудь. — Холодно… — шепчут обескровленные губы. И Рокэ обнимает его крепче, жалея что не может заставить мертвое сердечко снова биться. Накатывает тоска и усталость. Веки становятся тяжелыми. А в углу чернеет некогда белый цветок. Видимо даже Эдельвейсу не справиться с влиянием выходца. Рокэ усмехается и еще раз целует Дикона в русую макушку, прежде чем сдаться и закрыть глаза. *** Открывая глаза, Рокэ проклинает тот день, когда родился. Голова трещит так, будто внутри нее скребутся голодные ызарги. Он не помнит как, когда и с кем умудрился напиться в хлам. Обычно Первый Маршалл всегда знал свою меру, а тут умудрился так опростоволосится. Позор да и только! В воздухе пахнет чем-то сладким и легким. Рокэ недоуменно вертит головой. На подоконнике тянется к солнцу цветок с пушистыми бутонами. Откуда у него в поместье эта ошибка природы? Что-то в груди с левой стороны неприятно ноет при взгляде на этот цветок. Будто это должно о чем-то ему напомнить, а он, дурак, все никак не поймет о чем. В голове мелькает мысль — а сегодня же Фабианов День. Выпуск очередных недоразумений, почему-то гордо зовущихся оруженосцами, хотя больше половины мальчишек шпагу держат не лучше цирковой мартышки. И все же непреодолимое желание посетить мероприятие одерживает верх. Ну, Рокэ же должен хоть иногда посещать место, которое курирует. К удивлению всех Алва даже не опаздывает. Не угрожает никого застрелить, заколоть или утопить в ближайшем пруду. Кардинал почти горд им. Но Рокэ не до него. Ызарги Чести недовольно косятся на него, если бы Штанцлер мог убивать взглядом, то Ворон был бы мертв. Рокэ не знает зачем он здесь. Бегает глазами по вытянутым по струнке мальчишкам. Кого он ищет? Зачем? В воздухе снова пахнет этими чертовыми эдельвейсами. (Наконец то вспомнил название!!!) Серые глаза находят его первыми. Сын Эгмонта Окделла. Это его-то Рокэ искал?! Ненавидящего Ворона мальчишку? Зачем? Но в взгляде вепренка нет ненависти. Только усталость и… вина? Почему-то становится горько. — Герцог Ричард Окделл… — слова слетают с губ прежде чем Рокэ успевает обдумать. — Я, герцог Рокэ Алва, принимаю вашу службу. Ему думается, что мальчишка сейчас взбрыкнет и отправит его прямиком в чертоги Леворукого. Может попытается подраться. Но Окделл послушно склоняет голову, встает на колено, припадает к руке поцелуем и дольше положенного держит чужую кисть у мягких теплых губ. Рокэ пробирает до мурашек. Все унары с завистью косятся на надорского герцога. Штанцлер захлебывается ядом, кардинал, в глубине души знавший что запретить что-то вслух, значит спровоцировать кэналлийца сделать это, смиренно поджимает тонкие губы, коронованная шлюха снова корчит из себя обморочную и больную. А Рокэ с трудом дожидается окончания фарса. Они покидают площадь первыми. Едут молча. Только сопение мальчишки, да лошадиное фырканье разбавляют тишину. Каждый думает о чем-то своем. А Эдельвейсы благоухают. Хотя…откуда им взяться в Олларии?! Спешившись, Рокэ рассеянно улыбается. Ну и зачем он это сделал? И почему это кажется правильным? Откуда у него в комнате надорские цветы? Ричард долго смотрит на него. А потом извиняется. — За что ты просишь прощения? — Я не знаю. — пожимает оруженосец плечами. — Тогда зачем? — Так правильно. Кажется... Пробивает на нервные смешок. Никто из них не понимает и не может объяснить, но чувствует эту неразрывную связь. Чувствуют аромат пушистых цветов. А потом Ричард тянется за поцелуем. Неумелым и робким, но таким искренним. И Рокэ отвечает ему со знаменитой кэналлийской пылкостью. Мелькает мысль — в этот раз все будет по другому. Безумие да и только! Эдельвейс на окне покачивает соцветиями, словно смеясь. И Рокэ решает, что загадку с цветком они отложат на потом.