Бижу берет слово

Хозяйка считает, что я не понимаю человеческую речь. Разубеждать ее мне не хочется, иначе ей непременно стало бы неловко. Знали бы люди, сколько всего интересного говорится за закрытыми дверьми…к примеру, какой разразился бы скандал, узнай мадемуазель Делакруа, что свита королевы считает ее вульгарной простушкой. А ведь мадемуазель происходит из какого-то очень знатного и очень древнего рода. Вульгарность же заключается в ее вкусовых предпочтениях: мясу павлина она предпочитает зайца, что, по мнению главной сплетницы мадам де Арманьяк, говорит о плебейских привычках. Как будто плебс ест зайцев. Сама мадам де Арманьяк уписывает за обе щеки и зайца, и павлина, и голубя, да так быстро, что не успеешь глазом моргнуть, как на блюде остаются одни косточки. Хоть бы раз она поделилась со мной или Дарием кусочком. Но нет, для подобного мадам слишком жадная. А еще от нее скверно пахнет: прогорклым жиром, никакими духами не перебить. Впрочем, я не удивлена. Моя хозяйка говорит, что от излишней жадности люди пухнут, как тесто в кастрюльке. В таком случае мадам де Арманьяк живой тому пример, скоро она не сумеет войти в комнату без посторонней помощи, до того она тучная. Я слышала, как ее горничная жаловалась нашей Жюли: каждое утро бедняжке приходится затягивать телеса мадам в корсет из китового уса все туже, еще немного, и корсет не выдержит и лопнет. Вот на такое я бы посмотрела. Представляю, как мадам подносит ко рту ложку с супом, чихает, и тут раздается хлопок — все облиты супом, а мадам, вся красная, силится прикрыться салфеткой. Дарий считает, что я излишне зла. Нисколько, его-то не пинали под столом, как какую-то вшивую дворняжку. Жаль, хозяйка этого не видела. Не в моих привычках жаловаться, иначе мерзкой де Арманьяк давно бы указали на дверь, и ей пришлось бы уехать далеко-далеко в глухомань до конца дней своих, жевать одну жесткую курицу. Кстати, о курицах. Бесполезные создания, зато гонора… Своими воплями будят всю округу. У меня чуткий сон, но даже скребущиеся под полом мыши не беспокоят так, как крик петуха на рассвете. Прямо кровь в жилах стынет. Не знаю, где находятся жилы, и как именно стынет кровь, но так говорит наша Жюли, когда сильно чего-то пугается. На самом деле она та еще трусиха. Петухи Его Величества голосят, будто случился пожар. Тем приятнее получить свежую куриную косточку от хозяйки в подарок. Мадам не забывает меня угощать и, по словам хозяина, балует сверх всякой меры. «Рене, вы ее перекармливаете», — говорит месье Бонтан, а сам украдкой нет-нет да и сунет мне что-то вкусное. Хозяин добрый, просто любит притворяться суровым, чтобы, по словам Жюли, не ронять авторитет. Не знаю, как выглядит этот самый авторитет и как высоко находится, что месье страшится его уронить, но по мне ему бояться нечего. Месье ловкий, если что сумеет подхватить. Мою хозяйку он ни разу не уронил. Когда никто не видит, он обожает носить ее на руках и кружить по комнате, а та только и рада. А еще они…хотя нет, не скажу. Дарий говорит, что подобные вещи относятся к личным, вроде моей подушечки для сна, и незачем выставлять их напоказ. Забудьте, я держу язык за зубами. Видела, что так выражаются, когда хотят что-то скрыть. Например, сочную косточку. Ее стоит закапывать тщательнее, чтобы никакая дворняжка потом не обнаружила. Что-то я часто поминаю косточки, очевидно, мне пора подкрепиться. О чем я? Иногда меня тянет высунуть язык наружу, особенно после бега. Но сейчас я никуда не спешу, сижу на своей подушечке и дожидаюсь ужина. Жюли обещалась хозяйке меня покормить, а сама куда-то подевалась, негодница. Утащила один из ее запасных башмаков под кровать — будет знать, как оставлять голодной собаку фрейлины Его Величества. Я не простой песик, а любимица маркизы, и не потерплю, чтобы меня оставили без… О, скрипнула дверь. Неужто Жюли? Хотя нет, слишком легкий и приятный запах: едва уловимый аромат лимонной вербены с щепоткой корицы. Духи моей дорогой мадам. От Жюли всегда пахнет чесночным маслом и петрушкой. А еще она переваливается как утка и гремит ключами, что прицеплены у нее к поясу. — Душенька, тебя не покормили? Надо мной склоняется озабоченное лицо хозяйки. Теперь нужно состроить умильную мордочку и сделать вид, что сейчас я начну скулить, действует безотказно. Можно еще чуть-чуть помахать хвостом, в знак приветствия. Главное — не перестараться, пусть хозяйка заметит, что я держусь из последних сил и вот-вот упаду в обморок. (На самом деле падают в обморок только чувствительные барышни, и им под нос при этом суют кошмарно пахнущую смесь, именуемую нюхательной солью, поэтому нужно вовремя остановиться. Нюхать соль я не собираюсь). — Уууф, — произношу я робко и перебираю лапками, — пффф. Что, конечно, означает: я чуть не умерла от голода, но нашла в себе силы выказать радость при виде любимой хозяйки. — Ох уж эта Жюли. — Мадам вздыхает. — Все приходится делать самой. Хочешь голубиную грудку в соусе из сливок? Голубиную грудку? Конечно, хочу, кто же от подобного откажется. Я лижу хозяйке запястье и тихонечко подвываю. Совсем чуть-чуть, для закрепления эффекта. — Вот и умница, — весело говорит мадам. — Сейчас все принесу. — Что принесете, Рене? Я узнаю голос хозяина, сочный баритон с бархатными нотами. А следом появляется и привычный шлейф ароматов: ваниль и корица, чуть приглушенные плотной тканью жюстокора. — Бижу забыли покормить, — сообщает мадам с тревогой в голосе. — Я собиралась принести ей голубя из кухни. — Я кормил ее с полчаса назад, — заявляет к моему ужасу месье. — Она съела приличный кусок кролика в сметанном соусе. Ну вот и зачем об этом сообщать всему свету? Ну, съела, и что теперь. После кролика я пробежалась вдоль Большого Канала наперегонки с Дарием, а свежий воздух, как известно, имеет свойство пробуждать аппетит. Мой так точно проснулся. — Ууууф. — Я тыкаюсь холодным носом в руку хозяина и заглядываю ему в глаза. — Ааав. Что в переводе означает: месье, пожалейте несчастную собаку, она очень ослабла в ожидании пищи, а еще соскучилась здесь одна, в темноте, без хозяев. — Что-то она не выглядит сытой, — замечает мадам. Вот-вот, хозяйка мыслит в верном направлении. — Господи Иисусе, Рене! — Месье морщится. — Еще немного, и она начнет подметать брюхом пол. Должны же быть какие-то ограничения. Нужно пересмотреть рацион Бижу. Что? Ограничения? Мне? Зачем? Я скулю и усиленно мету хвостом пол (поверьте, мое брюшко его не касается, а даже если и так — этому полу подобное пошло бы на пользу: горничные в Версале не отличаются излишним усердием и расторопностью). — Вы посмотрите на бедняжку, — упорствует мадам. — Она выглядит вялой. Я все же угощу ее грудкой. Месье отрывисто вздыхает. — Эта собака вьет из вас веревки. — Мм, веревки, — мадам оживляется. — Кстати, о веревках… Дальше их разговор от меня несколько ускользает, потому что на блюдце рядом со спальной подушечкой опускается долгожданное мясо голубя, утопленное в сливках. А после, судя по звукам, разговор мадам и месье переходит в ту категорию, которая зовется личной. Остановим же здесь повествование и вкусим пищу нашу, чтобы увидеть, как благ Господь, ав.