Веснушки

      На лице Нила Джостена, и ещё кучи других имён на одного человека, ноль веснушек. На лице Натаниэля Веснински их десятки, сотни. Какие-то выжжены жарким солнцем, какие-то уничтожены навсегда под рубцами шрамов.       На лице Нила Джостена веснушек в разы больше, чем у Натаниэля.       Эндрю собирает эти идиотские пигментные пятна пальцами. Скользит грубыми подушечками, соскребает верхний слой дермы коротко остриженными ногтями, делает кожу красной, но всё такой же пятнистой. Как шерсть животного какого-то. Они не отмываются ни мылом, ни касаниями. Ничем. Как приклеенные.       Странно, да?       Эндрю они бесят. Издалека, под неоновыми огнями, под солнечным светом, под лампами на корте. Без косметики на лице, не скрытые, слишком откровенные, как будто оголяющие то, что другие видеть не должны. Эндрю рассматривает их часами, запоминая каждое пятно. Его память его не подводит, к сожалению, ему хватило всего одного взгляда, чтобы больше никогда не забыть. Но он всё равно смотрит. Сжирает глупое лицо глазами.       А потом он ловит лицо Нила и насильно отворачивает его от себя за подбородок. Сжимает челюсть до скрипа костяшек и отворачивается сам, пальцами всё равно ощущая шероховатость на коже. Идиотские веснушки. Отдёргивает руку и закатывает глаза. Растирает чувство неровности между пальцами и встряхивает ладонью, будто брезгуя прикосновений к чужому лицу.       Нил молчит.       Даёт щупать, рассматривать и отворачивать. Даёт забираться к себе на кожу и под неё же, как кислотный дождь. Даёт Эндрю поводы ненавидеть конкретно эти веснушки ещё сильнее за оголенную и выставленную напоказ правду.       Пятнышки собираются на носу, рассыпаются по щекам, собираются у глаз в мимических складках. Изгибаются, живут на чужом лице как им угодно, плавают и двигаются, как живые. Уползают на шею и по плечам. Прослеживаются на исполосованной спине. Как будто размножаются.       На деле же их вполне фиксированное количество, почти не меняющееся вместе с солнечной и жаркой погодой в Пальметто. Нил обласкан солнцем, как назвала это Рене. Эндрю считает же это брызгами дерьма на и без того дерьмовом лице. Детского такого, жидкого, молочного, коричневатого оттенка. Не спрашивайте откуда он знает как выглядит детское дерьмо. Интернет отвратительное место.       За них Эндрю хватается сильнее всего, получая Нила обратно прямо в здании ФБР. С ненавистью сжимает избитое лицо и пальцами считает проклятые веснушки. С злостью проводит ногтями по краям, заклеенным пластырями и медицинскими повязками. Уменьшились. Блядские веснушки уменьшились, какие-то потерялись за свежими ранами, стали бледнее.       Эндрю ненавидит эти веснушки. У него чешутся кулаки размозжить себе костяшки об этот кривоватый нос, уже ни раз и ни два сломанный и без его участия. У него зудят клыки разорвать искусанные израненные губы. И он ни делает ничего из этого. Держит себя в руках.       Его бесит, приводит в настоящую ярость, направленную на самого себя, за то, что Нил потерял несколько пятен под порезами и раскаленной головкой прикуривателя. Рассыпал свои поцелуи солнца, будь Рене неладна.       Блядские веснушки никуда не деваются с годами, и это бесит только сильнее. Добавляются новые с возрастом, с количеством солнца и тепла калифорнийского побережья. Эндрю считает их каждый раз. Глазами, руками, губами. Пересчитывает, как вампиры пересчитывают каждую рисинку из рассыпанного мешка. Успокаивает? Нихуя. Убивает время? Очень даже.       Эндрю помнит где каждое пятнышко расположилось на этом дерьмовом лице. Где солнце обласкало загорелую кожу на плечах и спине. С какой силой надавить ногтем на лопатки, чтобы за красным следом не было видно и намёка на пигмент. Знает, сколько слоёв ебучей тоналки нанести, чтобы скрыть их, но никогда не считает, выкидывая новые и новые бутыльки и тюбики, пока они не перестают появляться совсем. Уж лучше пусть светит своим раскрашенным солнцем лицом на камеры, а не портит и без того убитую кожу.       Рейнольдс как-то херово влияет ему на мозги.       Если «римская империя», как обозвала это новомодным словосочетанием Рене, Нила — экси, то Эндрю — блядские веснушки Нила Джостена, которые не имеют никакого права на существование.       Как и Нил, в принципе.       Весь Нил Джостен его «римская империя», и это знают все, кроме него самого. Потому что «римская империя» не подходит под описание того, что с ним происходит из-за этого придурка, и Эндрю будет игнорировать это определение до последнего. Как славно жилось до открытия твиттера бывшими сокомандниками.       У Нила было две проблемы (на самом деле куда больше, но остановимся на двух, окей?): его лицо и его язык. Если лицо можно было отвернуть ладонью или отвернуться самому, то закрыть этот болтливый рот было невозможно. Особенно когда этот идиот почувствовал себя слишком комфортно и безопасно рядом с ними всеми.       Эндрю снова издалека считает веснушки, не горя желанием втягиваться в общую тусовку. Сидит на столе, потому что места в квартире предостаточно, но все сгрудились в бедной одной гостиной и заняли всё пространство, и немигающим взглядом сверлит пятнистую кожу. А Нил говорит, ухмыляется, смеётся под этим взглядом. Веснушки скачут по его носу и уголкам губ, собираются в мимические морщинки около глаз на лбу.       Эти изверги притащили алкоголь, и пусть Нил и не пьёт даже спустя столько лет, его лицо всё равно красное и распалённое весельем, как после хорошей двухчасовой пробежки. Не избитое, не кроваво-алое, а пунцовое, спокойное, не загнанное.       Нил говорит, Эндрю слушает с другого конца комнаты.       Нил смеётся, Эндрю запоминает этот звук навсегда. Как и все другие, воспроизводимые этим неугомонным ртом.       Нил молчит, Эндрю поднимается со стола, схватив за собой пачку сигарет.       Эндрю сбегает из собственной квартиры на балкон, Нил идёт за ним, выпутываясь из Мэтта и Дэн.       Веснушки преследует его на пальцах, бледные, едва заметные, но очевидные для знающего о них Эндрю. Скользят по его пояснице и плечам. Перебираются фантомными ощущениями прямо на его кожу, заражая его, как ветрянкой.       Губы Нила сладкие от сока. Губы Эндрю пропитаны никотином.       Он ненавидит эти блядские веснушки, дразнящие его и призывающие коснуться. Он ненавидит Нила за его длинный язык и предложение собраться в их квартире. Он ненавидит все потерянные пятнышки.       Эндрю даёт забраться себе под кожу словами и касаниями также легко, как эти веснушки дают ему разрядить мозг.       Хоть какая-то от них польза.