Вставай, не канючь!

      «Ой, Поварешкин, Поварешкин…»       Это все, что донеслось до его слуха сквозь уже свистящую, только что прогрохотавшую бурю.       Он скреб по земле, вгоняя под ногти мелкие камешки и песок, никак не соображал, почему не ухватиться. Грудь сжималась в тисках, с трудом получалось заглатывать воздух через саднящее горло. Внутри черепа убойно гудело, но сквозь это все — как через толстенные слои пыли — доносилась утихающая автоматная очередь, редкие выстрелы. Будто слабеющая струя крови у рассеченного горла.       А потом его подхватили под руку, и, встав на ноги, он понял, что не гудящая башка была его проблемой и не стесанные ладони. Ногу, от бедра до паха, прострелило невыносимой болью, но кто-то упорно настаивал на том, чтобы Олег продолжал движение. А он мог лишь так ярко чувствовать, что как будто видеть, как от каждого шага пульсацией из раны выбивает кровь. И как холодит ладонь рукоятка автомата.       — Что ж ты, блять, дурак неугомонный. И тут первый. Дай сюда! — И автомат из его слабой хватки выдрали. И стало так легко. Не считая боли в ноге, которая балластом была к нему пристегнута, потому что ступать он больше не мог.       И голос… Вадика — да, это точно был Вадик! — звучал впервые так странно. В нем пугающе подрагивали паника и смятение, небрежно прикрытые его привычными смешками. Вадик прежде читался как открытая книга, но сейчас Олег обнаружил нечто новое. И нехорошее. Ему подумалось, что он вовсе не жилец, раз Вадик звучал теперь так. Раз даже Вадик…       Жар пекла остался позади, теперь в лицо била ночная прохлада, а дальше — и в спину уперлась ледяная каменная глыба. Точнее, это Олег в нее уперся — упал или лег, он не очень соображал. Но лежать было чуть легче, чем волочить ноги по земле, повиснув на чужом теле, а потом быть волоченным за броник, пройма которого впивалась в подмышки.       Тут было по-хорошему холодно, бодряще; ноги тоже были холодные. Ему бы и испугаться, но стало немного все равно. Только бы дышать полной грудью, а не каждый раз не закашливаться наполненным кровью и гарью воздухом.       Отдаленно Олег слышал, как где-то внизу острые лезвия режут ткань, как та трещит, словно яйца на сковородке. И Олег перенесся на мгновение куда-то далеко-далеко, на залитую солнцем кухню: на всю комнату разлетелся запах свежесваренного кофе, а сзади кто-то незаметно подкрался и схватил его в тиски своих объятий.       А потом ногу, почти у самого паха, так внезапно передавило жгутом, что он вскрикнул. И даже откуда-то взялись силы вскинуться — протестуя. Последующий удар о камень запек на затылке.       После череды «Ох блять, ох блять!» «Ну нихуя я мастер, Волков, гляди» и «Волков, ток не кашляй, а то все вытечет» стало немного меньше боли.       И затем резкий едкий запах вцепился в его измученные ноздри, и он снова почувствовал всего себя, будто с содранной кожей в кузнечной печи. И даже на сраном затылке по-прежнему пульсировало.       Олег машинально, не видя ничего перед собой, махнул рукой перед носом, чтобы хоть от этого невыносимого запаха избавиться.       — Давай, просыпайся. Никаких безсознанок. Нас через пару часов эти гондоны найдут и сдуют домик. Поросятам пора бежать.       Хотелось хоть что-то ответить, он ведь слышал — и уже точно знал, что это Вадик, но с губ слетали лишь полные воздуха обрывки фраз; хрипели меж зубов «ч», в горле встряли бурлящие «х».       Да и через секунду Олегу стало катастрофически насрать, что случилось и где они. Из пожеланий — лишь перестать чувствовать песок во всех щелях, через которые можно было дышать и говорить, и пульсирующий жар по всему телу, из-за которого казалось, что сердце стучит внутри абсолютно пустого сосуда, бухает так глухо, что стенки трясутся. А нога все свирепее ныла.       Потом Олег слушал через всю ту же пыльную пелену и шипение камней под ухом — ветер гулял — ворчание, скрежет бегунков по зубцам и хруст свеженького рулона бинта или что-то в этом роде. На животе наконец стало свободнее, словно металлический пояс сняли, а скорее всего — все подсумки и напашник. А пульсирующую дыру сначала захолодило водой, а потом ее чем-то заткнули, как слив, и она стала меньше заявлять о себе.       Рот безвольно клацал мимо воздуха, потому что легким не становилось свободнее, пока их по-прежнему сжимали одежда и броник. Но крепкая хватка на челюсти немного отрезвила — все не так плохо... Было секунду назад. А вот горькая таблетка на языке и не в то горло попавшая вода — вот это уже полный адище. И так с трудом дышалось!       Олег прокашлялся, пока крепкая ладонь поддержала его у шеи, а потом, вымотанный одним этим коротким, казалось, предсмертным актом, плюхнулся обратно на каменную плиту.       — Так не годится, — раздалось сверху. Или сбоку. Или снизу. Олег думал лишь о том, как давит на черепушку, будто его накрыли пластом воды. Если они в воде, значит, Вадик может быть и тут, и там, и здесь. Он хорошо плавает...       Подумал Олег последним. А потом его перетряхнуло — как беснующейся волной в море подбросило к воздуху, но из грудины его весь до остатка выбили. Заболело так, как если бы Вадик под ребро ему дал, но это, скорее всего, было его плечо, на которое Олег неудачно приземлился. Вадик поднял его с земли, а потом сунул в руку автомат.       Олегу не понравилось снова ощущать эту тяжесть.       — Подержишь для меня? Чую он еще пригодится. Держишь?       Олегу хотелось ответить «ага« или «мгм», но сил хватило только на одну букву «м» — непродолжительное мычание, что, дай боже, сочли за положительный ответ. Хотя вряд ли он Ваду был нужен, этот всегда задавал исключительно риторические вопросы.

***

      Олег не помнил, сколько раз он пробуждался и не представлял, сколько часов или суток сосчитать соответственно этому. Он даже не всегда понимал, день или ночь. Жар жег кожу, озноб тряс тело — не разберешься, виновата температура снаружи или проклятая нога. Иногда даже самый маленький огонек резал глаз, иногда днем ничего не разглядеть было и с открытыми... А может, не день это был вовсе, а свет костра, заливающий все лицо. Но Вад не стал бы костер разводить, опасно.       Наконец стало чуть яснее: вода, отвратительно теплая и катастрофически мокрая, залилась за воротник, прямо по подбородку, от сухих губ, которые цеплялись за горлышко и никак не могли напиться. Олег чувствовал себя слепым щенком, который подлез под мамку и сосал пустую сиську. Чужая рука придерживала ему голову, как и фляжку у рта.       Иногда он касался ее, натыкался совершенно случайно, вслепую шурудя в воздухе, а его руку отталкивали раз за разом. И в глотку с чуть большим напором заливалась струя.       В какой-то момент Олег почувствовал, что лицо и тело обдало холодом настолько сильно, что привело в чувства. Прям по-настоящему. Он осознал себя лежащим на земле, но не прям на ней, на нескольких слоях чего-то помягче — однако неровности все равно резали по спине.       Перед глазами, которые он смог распахнуть, картинка была не в расфокусе в кой-то веки, но смотреть было не на что. Иссиня-черное полотно и мелкие брызги звезд. Красиво, наверное, но в этой ситуации ему не до созерцания вечного неба.       — Холодно…       Больше всего Олег боялся, что ему никто не ответит. Что он до сих пор лежит в бреду где-то под завалом. Или что Вада давно кончили. Сам ушел? Может, Олег вообще умер и так ощущается окончательное отмирание сознания. Долговато что-то, но всякое бывает.       — Ну хули «холодно»? — Ему ответили! И даже больше — ответил Вад. Своей знакомой, привычной интонацией, без чуждых его голосу дрожи и туго вплетенного напряжения. Без переживаний за него. Значит, переживать за Олега уже было незачем. Все хорошо? Либо не жилец. — Терпи, казак, атаманом будешь. Лучше, чем гнить в жару. Пить еще хоч?       Да напоил уже, спасибо, подумал Олег, вспоминая пролитую на одежду воду (сколько минут назад это было? дней?). И понял, что жить точно будет. За прошедшее время он уже успел позабыть, что такое сарказм или проявление недовольства. Все это время он походил на раненое животное — хотелось только рычать и пить и чтобы боль хоть чуть-чуть притупилась.       — Вад, — позвал он, и горло царапало, будто песка засыпали, прямо с той фляги. А что, с Вада сталось бы приколоться.       — Чего? — раздраженно кинули в ответ. То ли болтать ему нельзя было, то ли Вад просто слушать не хотел. Может, они спать легли? Вадик засыпает? Может, они уже не на земле в горах, а на больничных койках?       — Вад, скажи честно сейчас или молчи потом всю жизнь. Мы сейчас пьем твою мочу?       — Волков, ты неблагодарная скотина, — изумленно фыркнул он. — Что, если так?       Олег подумал. Точнее, пытался набраться сил для следующей фразы, исцарапанное горло смочить слюной, но во рту было нечеловечески сухо.       — От этого ответа зависит буду ли я бороться за жизнь.       — Вот мудак, — рассмеялся он, и от знакомого смеха, пусть и без наличия тупой шуточки — сегодня за них отвечал Олег, — в груди потеплело. Он надеялся, что это не кровь разлилась по одежде горячим багровым озером. — Я тут зря с тобой нянькаюсь, что ли? Уж придется выжить. Сережа твой чо делать будет, если я ему тушку дохлую притащу?       — Расчленит тебя, — и на лицо непроизвольно полезла улыбка, а кожа на губах, казалось, трескалась с громкостью громовых раскатов.       — Вот спасибо, подбавил мотивации. — И после паузы, кажется, длиною в жизнь Вадик подал голос: — Нет, просто затхлая вода.       Но Олег едва успел ухватить окончание фразы и абсолютно точно не успел радостно выдохнуть. Начал проваливаться в цепкий тяжелый сон.       Слишком много потратил энергии. Мог бы что-то дельное сказать, спросить, но потратил силы на несколько шуток. Которые отдавались на языке знакомой вибрацией. Олегу очень хотелось куда-нибудь в знакомое место; где он видел пейзажи вокруг, пусть и не самые приветливые, где самостоятельно мог пить. Где контролировал хоть что-то...       В следующий раз, когда Олег решил спросить что-то дельное, сразу же пожалел.       — А далеко до… дома?       — Ахерел, Волков? Я тебе не гугл-карты, блять. Лежи и молчи. Дойдем как дойдем.       Как Олег мог лежать и двигаться одновременно? Да и Вадик был не спереди, и не сбоку, а где-то выше и дальше, чем когда на привале. Олег чувствовал, как его изредка подкидывает, словно на старой повозке по горам мчит. Ничего не понимал, но зато снова мог видеть черный купол неба. И завитки пара от его дыхания, пока те вскоре не рассеивались.

***

      В сознание постепенно просачивалось чужое бормотание. Олегу почудилось, что он снова семнадцатилетний и на турслете. Жженой травой воняло неприятно, но очень знакомо; сухой воздух, пропотевшая в облипку одежда, ленивое шебуршение под ухом. Будто уснул под деревом на солнышке, весь спекся, пока одноклассники по пересеченной местности бегали да автоматы на скорость разбирали, а девчонки варили суп на убогом костерке.       О, вот бы все это был сон, и Олег сейчас проснулся бы под тем деревом. Или Сережа пусть бы разбудил, примостившись рядом. «Хватит кемарить, Волче».       Но его разбудил Вад. Это он внизу, у его ноги, все причитал и бубнел себе. Пилит там, что ли, его отмершую конечность? Потому что вряд ли она стала болеть меньше из-за чудотворной силы его касаний.       — Говорила мне бабушка «Вадюша, иди на врача, будешь меня лечить потом». Надо было на хирурга учиться.       — Ты чо там делаешь, хирург? — Олег бы и хотел вложить в голос чуть больше недовольства, как будто ему не насрать на собственную ногу, но несколько слов и еще вопросительная интонация вместо монотонной, кажется, отняли все силы.       — Так жрать нечего нам, Волков… Ты как думаешь?       Вад, конечно, ногу его не стал бы жрать, даже если помирал от истощения. То ли брезговал детдомовщиной, то ли уважал командира — Олег так за годы работы и не разобрался, что у Вада за особенное отношение к нему. Но в дурацком пьяном разговоре однажды он четко обозначил, что и в самой безвыходной ситуации в пищу Олегово мясо не употребит.       Вроде как новости приятные.       Олег снова почувствовал влагу на коже, рану защипало, а потом — новая давящая повязка и от души затянутый бинт. Чужая рука немного помассировала мышцы, но Олег уже не мог сказать, приятно это было или невыносимо больно.       — Вад…       — Чо? Пить?       — Не. Отлить надо.       — Да блядский ж, — отозвался он, а потом, сердитый на неизбежность, обреченно вздохнул: — Чет я не подумал. Ну давай, подъем.       Звезд он не заметил, но мушки перед глазами только так шныряли, и Олег кружился в этих созвездиях, пока чувствовал поддерживающую хватку под рукой. Второй он сам изо всех сил, что остались, сжимал Вадиково плечо.       Отошли они, кажется, сантиметров на десять от лежанки, но ощущалось как пять метров.       Под ногами уродливо торчали огрызки растительности, высохшие кустарники, земля — белая-белая, сапоги почти перестали быть черными. Гуталинчику бы, чтоб по-чухански так не умирать. Он старался не напрягать глаза, их и так нещадно резало, но разглядел разорванную штанину, а через дыру в камуфляжном рисунке виднелся белый чистый бинт, крови там пока было лишь пятнышко. Олег подумал, что знак хороший, не хлестало, как из артерии.       Или уже не хлестало. Благодаря Вадику.       Он вспомнил о присутствии чужой руки, когда та грубо потянула за пояс, в попытке рывком расстегнуть пуговицу. И правда, не ковыряться же Дракону у Олеговой ширинки, там его сокровище никакое не ждет. Но он был другого мнения.       — Ну и хозяйство, начальник, — присвистнул Вадик со смешком, когда Олег уже отпихнул его руку, сам кривыми-косыми добрался до собачки, расстегнул и попытался выпростать то самое хозяйство.       — Чо ты там не видел...       Делить на заданиях и правда приходилось всякое, в разных условиях бывали, и Олег был уверен, что Вадик своими уже даже не актуальными приколами пытался подбодрить его или себя, или их обоих вместе. Осталось дождаться шутки про маму. Так и дотянут до базы.       — Ладно, не смотрю. А то ты уж покраснел весь.       Олегу бы и хотелось покраснеть от смущения, но тут скорее румянец вылезет на лицо от того, как ему насрать на все эти приличия и интимности. Уж очень хотелось скорее мочевой освободить, лечь обратно на тонкую подстилку, под которой чувствовался каждый каменный бугорок, и благодарно вздохнуть, а потом ждать час или сутки, пока боль снова утихнет после такой нагрузки.

***

      Из забытья Олега вытащили — поразительно — песнопения. Такие немного заунывные, никак отпевали его уже. А он — оп, и поднимется в гробу прям, чтоб всех присутствующих кондратий хватил. Ненарочно, конечно, он это сделает, но сами виноваты, что живого хоронят. Живой он!       — Я уже слы-ышал, и слух этот мною прове-ерен… — это Вадик негромко пытался вытянуть ноты.       Олегу явно стало лучше, раз он сумел заключить, что вышло паршиво. И раз сумел заключить, что сумел заключить.       — А я-то думал, — подал голос Олег, кряхтя, пока пытался подняться на локте, — что ты только Гагу свою наизусть знаешь. — В процесс он нащупал одну из палок, из которых были сколочены носилки. Вот как они двигались все то время, что Олег отдыхал от боли в ноге.       — Я тебе еще «Бригаду» начну цитировать, ахуеешь. — Вадик ответил непринужденно и быстро, как будто они уже давно болтали и пробуждение Олега его не удивило. Но Олегу казалось, что он снова невесть сколько был в забытье и резко вынырнул из него в давящую ночную тишь.       — Нет, пожалуйста, — с вымученной улыбкой взмолился Олег.       — Да бабушка любила этот фильм очень. Напевала себе вечно под нос. Я так и выучил.       — Очень жизнеутверждающая песня, — зачем-то неловко похвалил Олег. Виной всему — упоминание бабушки. Да и без нее чего-то такого душевного от Вада слышать не приходилось. Неплохо бы было, если б повторилось. — Есть вода?       Вадик протянул ему флягу, не глядя. Сидел в нескольких сантиметрах от него, в штанах и футболке, жопой на свернутой куртке. А под ногами у него тускло подсвечивалась земля: в яме горел костер, из второй ямы, чуть поодаль, шел слабый, едва заметный дымок. Видимо, Вадик решил немного погреться, потому что готовить на огне все равно было нечего.       Он задумчиво смотрел вдаль, где в темени едва можно было различить острые грани гор и редкие скопления низких деревьев. Все остальное пространство занимало сверкающее, как дорогое брендовое платье, глубоко-синее небо.       — Пока эти хуесосы где-то рядом, долго не будем задерживаться.       — Огонь точно не увидят? — по привычке уточнил Олег, как будто еще был на правах командира. Хотя это Вадик принимал все решения последние… три дня? пять?       — Да не ссы.       — Покурить есть?       — Ща, погодь. — Вад захлопал по карманам и груди, слишком резво как для всамделишной проверки. — Я в магаз сгоняю, а ты тогда курьера с пиццей встреть.       — Вот ты мерзкий пиздец. Мне же в медицинских целях. — И сильно тише добавил: — Больно.       — В медицинских целях обезбол свой жри. Да водичку похлебывай.       — И жрать охота...       — Говорю же, ща курьер приедет.       — Ой, заебал. До базы хоть далеко?       — Загугли.       — Сука, — выдохнул Олег беззлобно, даже немного с облегчением. Ему стало гораздо легче лежать и разговаривать, даже думать. Все-таки Вадик умел быть мерзко-приятным, родным таким, как шутки про говно и русскую землю. Сразу как дома. Как в детдоме. Да и как у бати за пазухой, когда он жив еще был.

***

      Сначала показалось, что Ад реально существует, а Олегу досталась не просто сковородка, а по всем фронтам отжаривающая гигантская микроволновая печь. Хотя и пекло больше всего рожу. Но он открыл глаза и понял, что это сраное солнце немилосердно жарило даже через глухую ткань, которая накрывала его — растянутая на четыре конца палок, как мини-палатка. Для Олеговой головы. Хорошо, что Вад его не бросил спящего под солнцепеком, иначе от него бы уже одна головешка осталась.       Олег повертел головой, пытаясь до конца убедиться, что вокруг нет языков пламени и пляшущих чертей. Если так подумать, это мог бы быть и Рай. А что, пейзажи первоклассные, солнце и он живой — чем не вознаграждение за все страдания? Хер разберешь, что бы он выбрал в самом деле.       Ткань была влажной, и Олег, когда привстал на руках, уткнулся в блаженную прохладу носом и замычал от радости. Дальнейшим подъемом вырвал из земли вставленные по бокам ветки — обтер испарину на лице и повесил тряпку на шею. Он все еще лежал на самодельных носилках, застеленных его же курткой. На выступе над ним торчали в ряд деревья, до него их тени не доставали. И вокруг на метры не было никаких спасительных зарослей.       И Вада не было.       В наличие были лишь пепелище костра в яме, в ней — сложенные пожитки: подсумки с аптечкой, одежда, которую Вадик использовал как подушку/сидушку/покрывало. Там же Олег нашел и флягу с водой. Жадно присосался, а потом одумался: вдруг это все, что у них есть? Или у него... Если Вадик не вернется.       Но Вадик вернулся. Через неясное время, когда Олег уже успел перевязать рану, повыть, отпить еще воды (озираясь по сторонам, будто за ним следили камеры, которые уличат его в эгоизме), попытаться встать самостоятельно и с позором завалиться на задницу.       А вот Вадик, вероятно, перегрелся и действительно полагал, что за ним по пятам следуют либо камеры, либо пришельцы какие. Он ловко забрался по склону — откуда только силы взял? Олег слышал быстрые резвые шаги — и опасливо оглянулся в последний раз перед тем, как припасть на колени около Олега. Выставил перед ним на руке еду.       От одного мимолетного взгляда на нее у Олега узел в животе свернулся и лопнул, заливая слюной рот. От вида кусочков мяса — бог знает какого животного, да и похуй! — в каком-то соусе на лепешке, еще вроде бобы виднелись и кукуруза. В общем-то Олега бы и мелькнувшие тараканы с жуками не напугали.       И он вцепился зубами, прямо так к лицу ладонь Вада и поднеся. Двумя руками прижимал, хотел разом это все заглотить, чтоб не пропало, как мираж какой-нибудь. Но, блять, по сторонам все раскидал, из-за чего чуть не зарычал на свою же тупость, словил, что смог, и отпустил из голодного плена чужую руку.       А Вад уже довольно глыскал из пластиковой бутылки белую жидкость, будто не замечая, что его конечность атаковали. Насрать, наверное, когда тебе в горло льется сладкая живительная жижа. Олег предполагал, что это молоко, так что сладкая стопроцентно. Жабье молоко или верблюжье — было категорически похуй, хоть сперма горного козла.       Вад остановился на середине бутылки и передал ее Олегу с довольной сытой улыбкой.       — Ты чо, украл жрачку?       — За кого ты меня принимаешь! Ты пьешь или нет?       Олег забыл, что все дары могут не только пропасть растаявшим миражом, но и быть отобраны Вадиком, который долго думать не будет. Так что припал к горлышку бутылки и не отлип, пока не прикончил. А потом глубоко шумно задышал, как будто минут десять под водой был.       — Просто у кочевников слезно попросил.       — А чего бежал? — еще пытаясь выровнять дыхание, Олег спросил без особого интереса. Какая уже разница? Все сожрано. Лишь бы в то горло пошло.       — Так эта шобла-ебла по округе рыскает. Они и им бошки поотрывали бы за помощь, и меня б кончили. — Вадик наконец тоже перевел дух, вытер рот чистой ладонью и обратил внимание на другую руку. — Блять, все обслюнявил.       — Это не слюна, а что там..? Что они замешивают в свое хрючево.       — Мы просто никогда не будем пытаться узнать, понял? Все равно все выйдет через жопу.       — Базар. — Олег заметил, как Вадик кидает в их яму с сокровищами еще несколько пластиковых бутылок с водой. Окинул чужую спину взглядом, разглядел пятна пота и прилипшую пыль. И очень сильно ощутил себя грязным, у него еще и кровь была вперемешку со всем этим. — Мне надо отлить. Я пытался встать, но не вышло.       Вадик подошел у нему, чтобы помочь подняться, Олег старался использовать его как вторую ногу, чтобы хотя бы на этот короткий блаженный миг, когда полный желудок издавал мерзкие, но довольные звуки, можно было не вспоминать, как сильно болит.       Под шелест бьющей о песок струи, Вадик забормотал:       — Сейчас отсидимся, а ночью пойдем. Ну, ты поедешь, как принцесска. Но сильно далеко не почешем, иначе окажемся при свете дня на слишком открытом пространстве. Тормознем вон там.       Олегу было катастрофически пофиг, куда там Вадик показывал. И что объяснял. У него все равно выбора не было. Он бы и тут уже остался лежать, смотреть на небо через дырку в тряпке, ждать и надеяться, что однажды тени хилых сухих деревьев спасительно укроют их; еду подворовывать у кочевников. Но надо было идти. Со стонами — в основном Вадика, который его тащил, — через боль и с риском, что на любом моменте пути тебе снесут весь прогресс без сохранения. И голову.       Но где-то там же был конец. Где-то там и душ ждал, и еда знакомая. Перевязка в стерильных условиях. И снова шутки Вадика или Джесс, которые были только шутками, тупыми или умными, а не способом почувствовать хоть сколько-нибудь комфорта и проверить, не помутился ли рассудок.

***

      Олег лежал, вперившись глазами в черное море над головой, и пытался сосредоточиться на рассыпанных сверкающих крошках, игнорировать начинающую ныть ногу. Вадик опять что-то напевал под нос. Олегу некогда было пытаться узнать песню, на какое-то время он действительно упал всем вниманием в созвездия, запутался в них. Замечтался о своем…       Сбоку раздался шелест занявшейся огнем бумаги и слабо запахло паленой травой. Олег тут же дернул голову в сторону, там замигал огонек, прямо между пальцев Вадика, который в тусклом отсвете погасшего костра был почти не различим на черном.       Олег многозначительно молчал, глаз не сводил.       Вадик невозмутимо прокомментировал:       — Попросил у бедуинов немного лекарства. Сказал, что дружок у меня ранен.       — Так чего твой дружок еще не присосался к самокрутке? Из чего она кстати?       Вадик затянулся, посмаковал, не торопясь ни делиться, ни отвечать.       — Какая разница? Трава их какая-то местная.       Наконец долгожданный косяк оказался у Олега, он отказался затягиваться с рук Вадика — чай не калека, только если на ногу. Вообще, эта идея его немного смущала, но желание еще на чуть-чуть забыться глубоким сном, как в первые дни с обезболом, притягивало железными клещами.       — А если придется бежать, а нас развезло?       Вадик принял скрутку обратно. Олег решил, что ему достаточно.       — Какой бежать, Поварешкин? По йогурту — и спать.       По всему телу волнами начало разливаться тепло, а у Олега возникло странное настроение подоставать Вадика. Он, честно, даже не сразу сообразил, что там бормотали его губы. Где-то сверху, очень-очень далеко, у самых звезд.       — Вад, если я помру, отдашь мой кулон-       — Ты уже нас похоронил?       — Нет, просто...       — Тебе же есть куда возвращаться. — Вад обычно не менял интонации, но в этот раз проскользнула какая-то издевка и голос сделался более тонким: — Тебя твой Сережка ждет.       — Фу, — вяло рассмеялся Олег, чувствуя, как от вибраций собственного смеха в теле становится все теплее, будто он сам был ядром, источником и распылителем, — я никогда не звал его Сережка. И мы в последний раз сильно поссорились… Не знаю. Как ехать? Обратно к нему или в отель сначала? Такое странное чувство. Когда некуда возвращаться… вдруг.       — Я думаю, узнает, что с тобой было, простит все. — Вадик затянулся, это Олег только по звуку понял, сам тонул в безбрежной глубине небесной бездны. — Так что залетай прямо ночью без стука, кричи «Сережка, я вернулся!» и потом жестко... Ну сами разберетесь. — И с особой театральностью добавил: — Только меня, меня не забудь упомянуть. Спаситель мой, скажи, Вадик, заслуживает небольшого вознаграждения.       — Закатай губу, спаситель. А ты?       — Что я? — Он потянулся к лицу с самокруткой в руке, но Олег отвернул голову, ничего не говоря вслух. Вад снова сел прямо, не возмущаясь.       Хотя очень любил подначивать, если Олег «откалывался» от компании.       — Твои мысли никто не занимает?       — Занимают. Бабки. К ним и поеду. А вообще… Достало меня это все. Надо закругляться.       — А чо делать будешь? — Олег, конечно, не должен был накидывать на Вада свои страхи и комплексы, но уж непреднамеренно прозвучал скептически и чуть насмешливо.       А чем им еще заниматься? На что они годны? Насколько Олегу было известно, Вадик тоже себе после школы и неоконченного высшего не нашел места среди обычных людей. В непостижимом хаосе среди порядка. И пошел в пекло, где царствовал не меньший хаос, но хотя бы выбора было не так много, теряться грозило только в пустыне. Много ума не требовалось — выполняешь приказы за деньги и ни о чем не думаешь.       — Ну я вообще-то культуролог.       — Ну вообще-то тебе будут платить тридцать тыщ. Рублей. В месяц.       — Пиздец, ты справки навел уже? Да ладно, я угораю. Устроюсь к какому-нибудь пожилому мафиози телохранителем, влюблю в себя его молодую дочь-наследницу и…       — Нихуя ты романтик.       — И стану папочкой клана.       В этот раз Олег рассмеялся от всей души, заливисто. Уж очень рассмешило это слово. А потом он почувствовал, как остатки энергии покинули тело. В хорошем смысле. Захотелось спать сильнее прежнего.       — Что-то мне подсказывает, что это не так называется. И что у таких отцов дочки не малахольные дурочки.       — Так мне такая и не нужна. Нужна та, которая сразу разглядит во мне потенциал бизнесмена...       — А бизнес — по вырубке Сибирских лесов?       — …И что трахаюсь хорошо.       — Так в резюме и напиши.       — Дурак ты, Волков. — Вадика уже развезло с концами, он чересчур ласково откликнулся, а потом еле ворочал языком: — Какое резюме? Не существует хэдхантера для подбора кадров в мафиозные группировки.       Олег подумал о подборе кадров. О первой операции на работе наемником. О сослуживцах… Он, блять, забыл, что кроме него и Вада кто-то еще мог скитаться сейчас по пустыне, окровавленный, в бреду. Или, если не повезло, лежать прямо на месте взрыва. На месте самого последнего для них задания.       — А кто-то остался?..       Вадик сразу понял. Да тут семи пядей во лбу не надо быть. Мысли крутились лишь вокруг одного — смерти. Вокруг простейших действий: глотнуть хоть каплю, поспать, отлить. Вокруг своего и чужого выживания. И все по новой на каждом задании — удачном или не неудачном, как это.       — Наверное. Разбежались в разные стороны, кто мог. Может, кого-то сразу поймали. Они нас спасли, получается.       — Вад... — неясно сколько прошло минут, когда Олег снова открыл рот. Все, что он слышал рядом с собой, это возню. Наверное, Вадик улегся уже. Так что его «А?» прозвучало очень раздраженно. — А кто нас слил?       Послышалось недовольное сопение.       — Какой-то очень и очень нехороший человек.       У Олега, уже почти угрузшего в липкой паутине сна, на задворках памяти всплыло первое знакомство с Вадиком. Разумеется, они с ним сцепились с порога. Ведь Вадик считал, что обладает безупречным чувством юмора, а Олег не высоко оценивал шутки про мамок.       Олег ему пригрозил, чтоб не выебывался сильно.       «Я очень и очень нехороший человек, начальник, так что со мной ссориться не надо»       «А ты меня тоже не пугай, я пуганый» — ответил тогда Олег.