125 мл

Жить с Ким Сону — ад. Особенно если ты сам — Ким Сону. Подъём в 6:05. Не 6:00 — чтобы не быть слишком правильным. Не 6:10 — чтобы не сорваться с ритма. Снущая рука тянется к телефону, отключает будильник, и тут же — встать. Не полежать, не подумать. Встать. Туалет. Холодный кафель под босыми ступнями, зеркало, в котором он никогда не задерживается взглядом. Всё строго по шагам. Всё — не для комфорта, а для контроля. Затем весы. На них он становится голышом, с задержкой дыхания.  Цифры под пальцами ног — не просто килограммы, это приговор.  Сегодня — минус триста граммов.  Хорошо. Можно дышать. Пока. Завтрак — почти ритуал. Один тонкий рисовый хлебец, половина варёного яйца, три глотка тёплой воды. Ровно 120 миллилитров. Больше — отёчность. Меньше — голова будет гудеть. Всё выверено. Проверено временем и бессонными ночами. Он снова идёт к весам. Минус сто грамм — в пределах допустимого. Одевается — аккуратно, быстро, механично. Рубашка — чисто-белая, выглаженная. Брюки — серые, строгие. Ремень затянут на втором отверстии. Всегда на втором. Третье — значит слабость. Первое — слишком. Не сегодня. Перед выходом — ещё один раз на весы. Всё под контролем. На улицу он выходит с лицом, застывшим в спокойствии. Внутри — гул. Но не позволяет себе слышать его. Надо идти. Надо быть. Надо держаться. По дороге — кофе. Обычный, чёрный, без молока и сахара, из маленькой кофейни у метро. Бариста знает его — кивает без слов и протягивает бумажный стакан. Они никогда не разговаривают. Это хорошо. Сону берёт кофе, не пробуя, идёт дальше — с полупустым желудком, холодными руками и видом человека, который знает, куда идёт. Даже если давно не знает, зачем. Аудитория пахла пылью, холодным металлом и чем-то мучным — кто-то из студентов пронёс в сумке булку с вишней. Любимую. Сону сидел за кафедрой, словно прятался от взгляда целого зала. Пальцы легко касались фарфоровой чашки, в которой уже остывал кофе — третий, чёрный, без сахара, молока и утешения. Он пил его не из-за вкуса, а из-за ритуала. Горечь удерживала фокус. Каждый глоток как зарубка: я всё ещё могу контролировать и всё ещё держусь. Сону был тонким, почти невесомым — как лист бумаги, как стекло, за которым всё кажется чётким, но недостижимым.  Ким вечно носил рубашки на размер больше, брюки с высокой талией и всегда заправлял ткань в аккуратную складку. Кости казались слишком острыми для мягкой ткани, словно одежда не столько грела, сколько прятала. — Профессор Ким, — голос нарушил паузу, зависшую после звонка. — У вас есть минута? Он поднял глаза. Ни-Ки стоял у его стола, всё такой же: растрёпанные светлые волосы, массивные кроссовки, все пальцы в серебре. Нишимура был, как полуденное солнце — слишком яркий, немного наглый, но невозможно не смотреть. — Да, — кивнул Сону, медленно поставив чашку на стол. — Что-то по заданию? — Почти. — Ни-Ки ухмыльнулся, но быстро скрыл улыбку. — Я просто хотел спросить, как вы себя чувствуете. Последнее время вы… усталый. Сону резко моргнул. Не потому, что это было неожиданно — скорее, потому что редко кто смотрел на него достаточно внимательно, чтобы заметить такие вещи. — Всё в порядке, — спокойно ответил он. — Спасибо за заботу. Ни-Ки сел на край стола, не дожидаясь разрешения. Он вечно пах мятной жвачкой, холодным воздухом и чем-то сладким — может, карамелью, может, нишевым парфюмом.  Рики разглядывал Сону, словно тот был головоломкой, которую нельзя просто собрать — её нужно прожить. — Вы всегда пьёте кофе без всего, да? — вдруг спросил он, склонив голову. — Да. Я не люблю, когда что-то лишнее. Сону не смотрел на него. Лишь наблюдал, как в чашке по краям собирается тонкая темная пленка.  Пить больше не хотелось. — А вы сами по себе тоже такой? — спросил Ни-Ки. — Без всего лишнего? В голосе не было насмешки. Только странный интерес — словно Рики действительно считал худобу эстетикой, а не симптомом. Сону не ответил сразу. За окном шел мелкий снег, таявший ещё до земли — не оставляя следов, как и он сам. — Иногда, — тихо сказал он. — Быть пустым — легче, чем быть полным. На мгновение повисла тишина. Ни-Ки не пытался её нарушить. Просто сидел, чуть склонившись вперёд, словно хотел разглядеть его ближе. Не глазами. Душой¿ — Мне нравится смотреть на вас, — произнёс он почти шёпотом. Сону не ответил, только отвёл взгляд — не в знак смущения, а в попытке отгородиться. Ни-Ки встал, не спеша, поправил куртку — чёрную, с потертыми рукавами — словно ничего важного не произошло. На секунду задержался взглядом на лице Кима, словно что-то хотел сказать, но передумал. — До завтра, профессор, — бросил он и направился к выходу. Дверь за ним закрылась почти бесшумно. В аудитории снова повисла тишина, только часы на стене щёлкали, как отсчёт чего-то неумолимого. Сону остался один — с недопитым кофе, зябкими пальцами и ощущением, словно в воздухе всё ещё витает чей-то тёплый, живой взгляд. Впервые за долгое время — ему стало не по себе. Не от слабости. От чужого внимания. От мысли, что кто-то смотрит на него не сквозь, а вглубь. Квартира всегда встречала тишиной — не уютной, а стерильной, как в больничной палате. Ни запахов, ни голосов, ни следов жизни. Только клик замка, скрип половицы у двери и равномерный гул в трубах. Сону снял ботинки, аккуратно расставил их носками вперёд. Повесил пальто, пригладил рукав. Всё должно быть на своих местах. Иначе — хаос. А хаос — враг. Ким спешно прошёл на кухню и включил свет. Белые стены. Белый холодильник. Белая плитка. Здесь не было еды — только йогурт с нулевым процентом жира, три яйца, вода и чётко порционные контейнеры с отварным рисом и варёной курицей. Сегодня — день риса. Сону достал контейнер. Поставил на весы. 88 грамм. Слишком много. Он убрал два зерна. Снова взвесил. 85. Можно. Пока каша разогревалась в микроволновке, он опустился на табурет и снял часы. Застёжка оставила на кости запястья белый след. Рядом с ним — пульс. Строгий, отстукивающий, как метроном. Тридцать три студента. Четыре вопроса после лекции. Три кофе. Два приема пищи. Один взгляд. Он вспомнил его. Ни-Ки. Сегодня он снова пришёл. Сел ближе. Смотрел. Не просто вежливо или заинтересованно, а… жадно. Словно Сону был чем-то, чего ему хотелось — не как знания, не как внимание. Как еда. Это напугало. Микроволновка пискнула. Сону вздрогнул, встал, достал контейнер, высыпал еду на белую тарелку. Положил рядом вилку. Не начал есть. Сел. Смотрел. Ты сам как тарелка. Пустой. Остывающий. Ким ел медленно. Механично. Точно тридцать шесть жевательных движений на порцию. Без вкуса. Без мысли. Только чтобы заполнить пустоту, не переборщив. После — вода. Ровно 125 мл. Комнатной температуры. И — весы. Опять. Цифры чуть выше. Паника в горле. Он глубоко выдохнул. Это — вода. Это — временно. Это — под контролем. Пока. Сону включил ноутбук. Проверил почту. Ответил на письмо коллеги. Открыл документ с лекцией на завтра. Пять минут смотрел на мигающий курсор. Закрыл. И снова — пустота. Он лёг в постель одетым, не включая свет. В темноте легче игнорировать тело. Слышал, как сердце стучит. Как и утром — четко, ровно. Ещё держится. Перед тем как уснуть, Ким подумал: «Если завтра он снова посмотрит так же — что я сделаю?» Ответа не было. Только усталость. И голодный выдох. Жить с Ким Сону — ад. Особенно если ты сам — Ким Сону. Сону стоял у доски, плавно и чётко излагая материал — голос звучал ровно, сдержанно, как всегда. Он не жестикулировал широко, не стремился нравиться — и тем сильнее притягивал внимание.  Спокойствие было точным, как линии в его конспектах. Слова ложились аккуратно, как мраморные плитки — одна за другой, без суеты и излишков. Ни-Ки сидел на втором ряду и не слушал. Он смотрел. Жадно, почти неприлично. Не на доску, не на слайды, не на формулы. На Сону. На тонкую шею, что выдавалась из-под воротника светлой рубашки. На выступающие ключицы — острые, словно вырезанные ножом. На худые пальцы, что держали маркер так, словно тот весил целую жизнь. На пояс, затянутый слишком туго — так, что сквозь тонкую ткань брюк проступали тазовые кости. Взгляд Ни-Ки скользил по нему, как по странице, на которой нет текста — только контур. Только белое пространство. И чем больше он смотрел, тем сильнее сжималось что-то в груди. Сону не замечал. Или делал вид. Но Ни-Ки знал: рано или поздно взгляд прорежет ледяной панцирь. И что-то сдвинется. Обязательно. Аудитория уже почти опустела. Оставался только лёгкий шум стульев, редкие шаги и мерцание экрана проектора, который Сону так и не выключил. Он сидел за столом, рассеянно листая в ноутбуке один и тот же слайд. Мысли не цеплялись ни за цифры, ни за формулировки. Он чувствовал, как за день тело стало тяжелее. Не от еды — от самого факта существования. Словно каждая клетка наполнялась не воздухом, а свинцом. — Профессор. Голос — тихий, почти ласковый. Но было в нём что-то острое и безумно колючее. Сону знал, чей он, ещё до того как поднял взгляд. Ни-Ки стоял у края кафедры, как всегда немного наклонив голову. Сегодня — в чёрной куртке, с зацепленной на палец сумкой и… чем-то в руках. — Я подумал… — он чуть сжал пальцы. — Вы ведь, наверное, не обедали? Сону посмотрел на него так, словно слова пришлось переводить. Ни-Ки протянул вперёд маленький бумажный пакет. Из него пахло теплом. Дрожжевым тестом. Сахаром. И вишней. — Это булочка, — добавил он, слегка усмехаясь. — Свежая. Я специально зашёл в пекарню по пути. У Сону что-то дёрнулось в виске. Очень тонко, едва ощутимо. Он посмотрел на пакет — не глазами даже, а животным инстинктом. Плотность. Масло. Сахар. Тесто. Жир. 278 калорий. — Нет, — сказал он тихо. — Спасибо. — Но вы точно не ели. — Я сказал — нет. Голос был не резкий. Даже не раздражённый. Но холодный. Как ледяной лед на льду со льдом.  Ни-Ки замер. Затем чуть опустил руку. Пакет зашелестел.  — Простите, — сказал он. Сону не ответил и снова посмотрел в экран. Мигание курсора. Цифры. Слайды. Тишина. Ни-Ки стоял ещё несколько секунд. А затем развернулся и пошёл к выходу. Медленно. Тихо. Призрачно. Когда дверь за ним закрылась, Сону выдохнул. Глубоко. Словно держал воздух всё это время. Жить с Ким Сону — ад. Особенно если ты сам — Ким Сону. Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. Квартира, как всегда, встретила тишиной и легким запахом аромадифузора.  Сону снял пальто, аккуратно повесил на плечики. Развязал шарф. Расстегнул пуговицы — сверху вниз, одна за другой, не торопясь, словно был в этом какой-то свой ритуал. Ким не включил свет в коридоре. Прошёл на кухню в полумраке. Открыл холодильник. Остановился. Посмотрел на запотевший контейнер с варёной брокколи, на белок, оставшийся от утреннего яйца, на бутылку воды. 125 мл. Закрыл холодильник. Он не был голоден. Или, может, был — но не тем голодом, который еда могла бы утолить. Ким прошёл в комнату и сел на край кровати. Рубашка слегка натянулась на спине, словно предупреждая — ещё одно движение, и ткань не выдержит. Даже на таком пустом теле. Сону посмотрел на свои колени, потом на руки. Пальцы были тонкими, почти прозрачными. Вены — синие, словно чернила, залитые под кожу. Он смотрел на меня. Ким провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть это воспоминание. Но взгляд Ни-Ки въелся — в шею, в затылок, под рёбра. Он чувствовал его весь день. Словно это не взгляд, а пальцы. Не просто интерес, а прикосновение. Почему он смотрел так? Сону прикусил внутреннюю сторону щеки. Резко. До металлического привкуса. Это помогало — на мгновение. Он встал. Открыл окно. Воздух был холодным, апрельским, пах пылью и мокрой зеленью. Где-то внизу шумел город — чужой, неуютный, как всегда. Он подумал: Если бы я взял эту булочку — что бы случилось? И тут же — оттолкнул мысль. Это был бы провал. Отступление. Слабость. Но… Ни-Ки ведь купил её. Для него. Специально. Не из вежливости. Не для благодарности. А потому что хотел накормить. Напоить. Наполнить. Это — опасно. Это — разрушительно. Это… тепло. Сону отшатнулся от подоконника, закрыл окно. Резко. Словно в доме появился кто-то чужой. Он включил свет и прошёл на кухню. Открыл холодильник снова. Посмотрел. Закрыл. Он лёг спать голодным. Но не был это голод, урчащий где-то в районе желудка. Это было другое. Он всё ещё смотрит. Даже когда я его не вижу. И в этом было страшно-сладко. Одновременно. Жить с Ким Сону — ад. Особенно если ты сам — Ким Сону. После лекции в аудитории остался только слабый запах маркера и расплывчатый шум студентов шагов в коридоре. Сону аккуратно складывал бумаги — в том порядке, в каком позже разложит их на столе дома. Привычный финал привычного дня. Все студенты ушли. Почти. Точно не все, ладно. — Профессор. Голос — снова он. Чёткий, молодой, слишком спокойный. Ни-Ки подошёл ближе, в руках — бумажный стакан. Без крышки. Без логотипа. Только тонкая полоска на стенке — след от пальцев. — Это вам, — сказал он просто. — Кофе. Чёрный. Без сахара. Без молока. Сону смотрел на него. Молча. Пар из стакана медленно поднимался вверх, в ноздри ударил терпкий аромат — знакомый и привычний. — Извините, — продолжил Ни-Ки, чуть отступая назад. Сону взял стакан. Осторожно. Кончиками пальцев. Сделал глоток. Не обжёгся. Не поморщился. Просто почувствовал вкус — горький, чистий, точно как он. Третий. Угадал. Ни-Ки не предлагал вкус. Он предлагал знание. И это — пугало больше. Сону опустил взгляд, но не отпустил стакан. Пальцы уже согрелись от тепла. — Спасибо, — сказал он тихо, почти неузнаваемо. Ни-Ки улыбнулся. Не широко — уголком губ. Но в глазах сверкнуло что-то острое, чуть ли не торжествующее и благоговейное. Нишимура слегка, почти незаметно кивнул — и ушёл. Спокойно. Даже не оборачиваясь. И, кажется, в подпрыжку. Сону остался стоять с кофе в руке — не просто напитком. Знаком, предупреждением и приглашением. Ким сделал ещё один мелкий глоток. Горечь обожгла язык. Приятно. Он знает, как меня пить. И почему-то от этой мысли стало не по себе. Жутко… Тепло. Жить с Ким Сону — ад. Особенно если ты сам — Ким Сону. Утро в выходной начиналось не с отдыха, а с тревоги. Тишина в квартире была звенящей, липкой, как пыль, что прилипает к коже. Сону шагал по комнатам босиком, мягко, будто боялся разбудить что-то в себе. Он не включал музыку. Не смотрел в телефон. Не открывал окно. Он просто ходил. В трусах, в майке, злясь на собственные ключицы, что торчали недостаточно остро. В зеркало он заглянул случайно. Промельком. И замер. Зеркало было высоким, в полный рост, стояло у стены в спальне — там, где когда-то должен был стоять шкаф. И каждый раз, проходя мимо, он обещал себе не смотреть. Но всегда смотрел. Сегодня — тоже. Отражение смотрело на него с подозрением. Плечи — слишком широкие. Бёдра — не те. Живот… он втянул его. Повернулся боком. Пощупал пальцами — под кожей ничего, кроме кости и пустоты. И всё равно — не так. Он подошёл ближе. Настолько, что стекло чуть не коснулось лба. Сердце билось в висках. Под глазами — тени. Вены — синие. Под ногтями — лед. Ты жирный. Жалкий. Недостаточный. Губы задрожали. Он провёл рукой по стеклу. Затем сжал пальцы в кулак. Разбей. Мысль вспыхнула, как удар. Один. Один удар — и не будет отражения. Не будет этого взгляда. Он уже поднял руку. Но в следующую секунду отступил назад. Развернулся. Побежал. На кухню. Шум. Тряска. Шкафчик открылся с глухим хлопком. Внутри — упаковка. Белая. Без названия. Без инструкции. Он знал, что это глупо. Знал, что организм и так обезвожен. Знал, что потом будут слабость, головная боль, тремор в руках, кровь из носа и возможно обморок. Но рука всё равно потянулась за таблетками. Он зажал упаковку, достал пару таблеток и проглотил их, запивая водой. 80 мл. Дыхание стало немного глубже, ощущения в животе не изменились. Сону поставил стакан на стол, вытер рот тыльной стороной руки. Знал, что через несколько минут ему станет хуже, но не мог остановиться. Словно это была последняя вещь, что могла сделать его хоть немного правильным. Или, по крайней мере, чуть меньше — неправильным. Он посмотрел в зеркало. На этот раз не испугался. Просто молча посмотрел.  Мерзко, глупо, страшно. Сону улыбнулся. Жить с Ким Сону — ад. Особенно если ты сам — Ким Сону. Вечер в кампусе затянулся. Лекции закончились, аудитория опустела, остался только свет от проектора и слабое гудение старого вентилятора под потолком.  Сону сидел за кафедрой, проверяя бумаги — быстро, машинально, даже не глядя на почерки. Глаза жгло. Он хотел ещё кофе, но знал — снова один и начнётся дрожь в руках. — Профессор, — голос у двери. Он не вздрогнул, хотя давно ждал этого. Ни-Ки стоял в проёме, как всегда: чёрная куртка, рюкзак наперевес, взгляд прямой. — Вы заняты? Сону поднял глаза, кивнул едва заметно. Ни-Ки вошёл, прикрыл дверь за собой. Осторожно, почти интимно. — Я хотел спросить… — Нишимура подошёл ближе, остановился у стола. — Есть ли шанс на дополнительную встречу. По материалу. Или просто — пообщаться. Разобраться. — Вы хотите репетиторство? — Можно и так назвать, — усмехнулся Ни-Ки. — Но скорее, хочу вас… Услышать, вне формата. Сону ничего не ответил. Только смотрел. На светлый пух на скулах Ни-Ки. На линию его губ. На то, как он вдруг стал слишком близко. Это было нарушение правил — всех, каких только можно. — Сегодня, — продолжил Ни-Ки. — Вечером. Мы могли бы обсудить… структуру лекции.  Или вашу¿ Он сказал это тихо. Почти как вызов. Но с уважением. Словно знал: Сону может сорваться, но должен сделать это сам. Сону сложил бумаги. Медленно. Чётко. Не глядя на него. — Тогда не опаздывай. Ни-Ки кивнул. Без улыбки. И пришёл точно в назначенное время. Сону открыл дверь сразу — словно стоял у неё заранее, в ожидании. Ни-Ки не сказал «привет». Не улыбнулся. Просто вошёл. Медленно. Осторожно, как в церковь. За ним — глухой щелчок замка. Квартира встретила стерильной тишиной. Белые стены. Прямые линии. Ни единого предмета лишнего. Ни-Ки провёл взглядом по полкам — ни книг, ни рамок, ни запаха жизни. Только порядок, выстроенный как крепость. И тишина, в которой всё слышно. Шаг. Шорох ткани. Звук дыхания. Сону стоял чуть в стороне, словно не знал, что делать с собой. Рубашка была безупречно выглажена. Тонкая ткань слегка прилипала к спине. На лице — ничего. Ни жеста, ни намёка. — Раздевайся, — сказал он, наконец, глухо. — В смысле? — Куртку. Обувь. Как дома. Как дома. Ни-Ки сделал, как сказали. Поставил ботинки в ряд. Повесил куртку рядом с пальто Сону. Почти касаясь. Словно вторгся туда, где нельзя. — Проходи. Гостиная была такой же — ровной, холодной, пустой. Только свет от торшера, и одна чашка на столе. Одна. Как всегда.  Ни-Ки прошёл, присел на диван. Осторожно. Словно боялся испачкать сам воздух здесь. Сону не сел. Стоял напротив — руки скрещены, спина прямая. И молчал. Долго. — Ты ведь не за лекцией пришёл, — сказал Ким наконец. — Нет, — спокойно. — Тогда зачем? Ни-Ки поднял глаза. Прямо. Без пафоса. — Чтобы быть ближе. Настолько, насколько ты позволишь. Мы уже опустили «вы»? Сону словно выдохнул — первый раз за весь вечер. Он прошёл мимо, очень близко. Встал за спиной. Секунду колебался. Затем положил руку ему на плечо. Лёгкое касание. Через ткань. Но словно ток. Ни-Ки вздрогнул. — Пошли, — сказал Сону тихо. — Если ты действительно хочешь. Я не остановлю. И он пошёл первым. Без оборачиваний. Ни-Ки встал и пошёл за ним. Тихо. Даже слишком. В спальне было всё так же: стерильно. Только кровать. Только большое зеркало у стены. И воздух — настоянный на страхе и ожидании. Сону повернулся. Взгляды встретились. Ни-Ки стоял слишком близко, пах чем-то тёплым, почти детским — сладость, кожа и немного сигаретного дыма на манжетах. Сону чувствовал, как напряжение стягивает грудную клетку, как воздух резко становится вязким. — Ты дрожишь, — сказал Ни-Ки. — Не дрожу, — отрезал он, голос сорвался. Тишина. Затем— прикосновение. Не вторжение. Запястье. Пальцы Ни-Ки сомкнулись чуть выше слишком выпирающей косточки — там, где вены выглядывали особенно ясно, как синие нити под прозрачной кожей. — Ты всё из костей, — прошептал он. — Хочется их пересчитать. Сону выдохнул, коротко. Словно этот комплимент отрезал доступ к кислороду. Ни-Ки провёл ладонью вверх, по внутренней стороне предплечья, туда, где кожа казалась почти стеклянной. Где каждый нерв предательски дрожал. — Мне нравится это. Слишком много воздуха между рёбрами. Ким не знал, как на это реагировать. Тело напряжено, как у зверя, загнанного в угол, и в то же время — почти отключено. Ни-Ки опустился на колени, положил голову ему на живот. Лёгкое касание через ткань рубашки. — Можно? Сону не ответил. Но и не отстранился. Рубашка расстёгивалась медленно, пуговица за пуговицей. Каждое щёлк словно отсекало часть контроля.  Ни-Ки тянул ткань, скользил взглядом по выступающим рёбрам, по почти невидимым следам от ремня, вдавленным в кожу. Целовал острые края тела — не грудь, не бёдра, а впадины между, места, где пустота касалась кожи. — Ты такой… правильный. Как схема. Нишимура проводил языком по центру живота, не ниже. Пальцы легли на бока — там, где не было ни капли жира, только сухожилия и тонкие мышцы, обтягивающие скелет. Сону сжался — не от отвращения, а от ужаса близости. Но дыхание участилось. — Ты чувствуешь это? — Ни-Ки прижался губами к нижнему ребру, оставил влажный след. — Ты просишь быть тронутым, но боишься, что разобьют. Пальцы пошли вверх, вдоль ключиц, по шее. Ни-Ки остановился, уткнувшись носом в ямку между костями. — Знаешь, что самое красивое в тебе? — шепнул. — Что тебя почти нет. Сону впервые сжал пальцы на чужом плече — не как запрет, а как просьбу остаться. Он дрожал. Ни от возбуждения. От стыда. От того, что ему это нужно. Ни-Ки положил ладонь на грудь — так, чтобы почувствовать ритм сердца. — Я бы мог выучить тебя наизусть. Кость за костью. Долгий, тонкий стих о недостатке. Ни-Ки скользнул ниже, не отрывая взгляда. Ладони снова легли на бока Сону — осторожно, словно он держал за ребра музыкальный инструмент: древний, хрупкий, тонко настроенный. — Ты дрожишь, — повторил Нишимура, но уже не спрашивая.  Он провёл губами вдоль ребра, ниже, к подвздошной кости, вырисовывающейся под кожей, словно вырезанной. Кожа натянута, как пергамент. Сону казался почти нереальным — весь из теней, впадин и острых линий. — Не дыши, — шепнул Ни-Ки.  Он расстегнул брюки полностью, медленно, словно распаковывал что-то запретное, но бесконечно ценное. Сону выдохнул, коротко. Пальцы сжались в простыне. Ни-Ки подтянулся ближе и провёл губами по бедру — сухому, как плечевая кость, с прожилками вен, уходящих в темноту между ног. Он не торопился. Любовался. Взял в рот, осторожно, с благоговением — не как с похотью, а как с голодом. Тот самый, который Сону подавлял в себе годами. Тот, который теперь возвращался — через губы, язык и слюну чужого, но слишком живого человека.  Ни-Ки двигался медленно, размеренно. Не сосал — втягивал, ощущая каждой клеткой: пульс под кожей, напряжение мышц, едва уловимую дрожь, что проходила по бедру, словно ток. — Ты такой лёгкий, — выдохнул он в паузе.  Сону не ответил. Просто запрокинул голову, глаза остались открыты — стеклянные. Лицо не выражало удовольствия — только ужас, растекающийся по кости. Быть внутри чужих губ — значило признать: он есть. Что он весит хоть что-то. Ни-Ки продолжал. Не глубоко, но тщательно. Словно гладил изнутри. Словно учился телу Сону, принимал в себя его страхи, ограничения и навязчивости. Губами, языком, тёплым влажным ритмом. Пальцы Сону коснулись чужого виска — чуть-чуть. Не как приказ. Как подтверждение: да, я чувствую. И вместе с этим — напряжение, на грани слабости.  Ни-Ки услышал, как чужое изменилось дыхание, как грудная клетка Сону — выпуклая, крохотная — начала подниматься быстрее. Он дёрнулся, не резко — как от перегруза. — Хватит, — сдавленно. — Хватит. Ни-Ки отстранился, подбородок блестел. Он посмотрел вверх — и впервые увидел в глазах Сону не пустоту, а почти слом. Волосы прилипли ко лбу, губы приоткрыты, но слова не шли. — Я разбил? — тихо. Сону покачал головой. Очень медленно. В отрицании и борьбе. — Показал, что я вообще был. Ким устало закрыл глаза. Лицо — напряжённое, как у человека, сдерживающего крик. Но губы дрогнули. Щека — словно дёрнулась в сторону. Он повернулся к Ни-Ки и, впервые, сам коснулся — ладонью к затылку, в слабом, искреннем движении: останься. — Не уходи. Пока я ещё… здесь. Ни-Ки молча кивнул. Он останется. Жить с Ким Сону — ад. Особенно если ты — Нишимура Рики.

☆

я — остов. я — скелет без крови, обёртка мыслей, кожи, воли. я — вес. я — грамм. я — формой голый. меня не тронь. иначе — больно. я — цифра. пульс. окно без стекол. я — день, прожитый между вдохом и страхом съесть хоть хлеб, хоть слово. я — сам себе за всё виновный. а ты — пришёл. не как спасенье. не как урок, не как прощенье. а просто — тёплый, жив, с глазами, что видят сквозь меня — без плана. ты тронул — там, где я исчез. не громко. между «нельзя» и «если». и я сорвался. в срыв. в тебя. а ты наслаждаешься. даже сейчас. свари мне третью чашку кофе за день.