Groupie

Твоя рука небрежно скользнула по тонкой коже, чуть выше колена. Я, вероятно, должна списать этот жест на случайность – ведь ты тянулся за бутылкой вина, силясь наполнить наши бокалы. Но тонкая игра намёков давно стала понятным языком – пора заткнуться и действовать по предписанному сценарию; исполнить единственную функцию, для которой прихвачено красное полусладкое, а дверь дорогого номера предварительно заперта. Ты умеешь прерывать светские беседы. Перед каждой спланированной встречей, я решаю: "Сегодня уйду от традиционного обсуждения погоды. Сегодня проболтаюсь. Сегодня выдам настоящее, личное и...". Каждый раз проигрываю. Твои пальцы, холодные и точные, как скальпель хирурга, вновь касаются шеи или бедра, заставляя покорно замолчать. Физическое воплощение слова "стоп". Объясни мне этот свой "ритуал". К чему игра в наивную недосказанность? Мы оба прекрасно знаем, что каждый вечер, начатый вместе, неизбежно закончится порознь. Расставание – неписаное правило, железная аксиома, которую надлежит соблюдать. Даже остаться до утра – непозволительная роскошь. Я о ней не спрошу, ты ее не предложишь. Проснуться вместе, как... Как пересечь черту и приблизиться к чему-то настоящему. Опасному. Слишком интимному для тебя. И мне предельно ясно, почему. Встречать рассвет в объятиях – привилегия, предназначенная другой. Той, далекой и недосягаемой, живущей в параллельном измерении, где действуют совершенно иные правила, где ты связан обязательствами. Сомневаюсь, что хоть раз с любимой ты позволил себе вольности, даже малейшую жестокость, "снимая напряжение" после изнурительного концерта. Не верю, что вызывал такси в дождливую ночь, со словами: "Переговорим позже". А впрочем... Возвращаясь к нашим странным, обрывочным диалогам, должна признаться: часть меня, наивная и сентиментальная, как влюбленная школьница, цепляется за эту дурацкую формальность, находит в ней своеобразное извращенное очарование. И пусть слишком сильно оно контрастирует со смятыми простынями и пятерней в моих волосах. Ты, должно быть, не знаешь, и в таком случае, не узнаешь никогда: нашу реальность я приняла совсем недавно. Представь, все это время моталась за тобой по свету, а в простую истину уверовала месяц назад. Я то думала: подобные тонкости не случайны, есть во мне нечто особенное, если из раза в раз твое одиночество разбавляю я, и никогда не назойливая малолетка с первых рядов. Но как-то проснулась от трезвой мысли: ты же просто устал, тебе просто удобно. Со мной можно делать все: в любых формах и состояниях, в любых выражениях и позах, без раздражающих ограничений и бесполезных условностей. Пройдет пара концертов, и я снова буду здесь, у твоих ног, потому что... Потому что все банально-понятно. Сейчас, когда я смотрю в твои глаза – вижу знакомое желание, которое алкоголь, лишь сделал более откровенным, почти осязаемым. Однако, время от времени улавливаю и другое – немой вопрос, ему не суждено быть озвученным, но я читаю так ясно, будто он... тривиально – раскрытая книга. "Тебе самой-то не надоело так унижаться, быть всегда на вторых ролях?", или "Эта жизнь из отеля в отель, из города в город – неужели она тебе действительно по вкусу?", или, может, что-то более прямое: "Отсутствие своей, нормальной, устроенной жизни совсем не беспокоит? Не гложет мысль, что ты тратишь время зря?". Да, понимаешь, гложет. Но я сама себе сообразила целую гору вранья, возвела основательную стену из лжи. А это ведь худшее, что можно придумать, – пытаться обмануть самого себя. Гиблое дело, совершенно. Я с таким усердием убеждала каждого знакомого, кто хоть немного интересовался моей жизнью, что просто обожаю путешествовать, что это моя страсть, мой воздух; маме насочиняла сказки о том, что такова, мол, сущность творческой профессии – вечные разъезды, вдохновение в дороге, и никак иначе; а саму себя... саму себя почти заставила поверить, что это всё временное приключение, лёгкое развлечение, которое вот-вот закончится, и начнется "настоящая" жизнь. Насколько это наивно, даже инфантильно? О, можешь не сомневаться, я прекрасно отдаю себе отчёт. Лучше, чем кто-либо. Просто... снова скажу избитую шаблонность, но иначе не выразить: наши встречи – что-то сродни сильной, всепоглощающей зависимости. Той самой, от которой не избавляются усилием воли. Какой наркоман сам слез с героина? Вероятно, очень сильный наркоман. Он – смотрит мультики, напрочь забывая, что жизнь его в руинах, тело в грязном подъезде, я – выбираю, что надеть на долгожданную встречу, и все гнетущие мысли о долгах, нереализованных амбициях, отступают, меркнут. Исчезают на время. А потом, когда ты разговариваешь со мной чуть больше положенного, чуть дольше, чем требуют обстоятельства, я получаю чистое, концентрированное удовольствие; буквально растворяюсь в тебе, жадно впитывая каждое слово, каждый взгляд. Уже дома, одна, буду раз за разом прокручивать в голове любимый образ, крепко сжимая холодное одеяло. Иногда я ловлю себя на странной, почти нездоровой мысли – однажды ты всё решишь за меня: посмотришь своим этим холодным, решающим взглядом и скажешь: "Хватит. Уходи. Забудь всё, что было, потому что всё это было одной большой, страшной ошибкой". Да, именно так. И у меня появятся силы уйти. Стать по-настоящему свободной. Не я приняла это решение – ты его навязал. Тогда и только тогда, я смогу взяться за свою жизнь: разобраться со всеми проблемами, возможно, встретить любимого, построить что-то здоровое и стабильное. И, в конце концов, я смогу забыть тебя. Наверное, смогу. Потому что ты сам дашь мне разрешение забыть. Однако вся твоя манера двигаться – почти хищная уверенность, – и то, как расслабленная рука, без малейших колебаний или намёка на церемонию, находит путь под тонкую ткань юбки... Всё будет продолжаться. Ровно до того момента, пока я тебе окончательно не наскучу, не стану предсказуемой, пресной. Или, быть может, пока "она" случайно не уличит благоверного в том, что считается изменой. А сейчас, я сама подчиняюсь негласному сценарию. Плавно, почти невесомо, устраиваюсь на мужских коленях; стараюсь сломать эту внутреннюю скованность, ту неловкость, что вопреки моей воли, скользит в судорожных движениях. Дрожащая ладонь осторожно опускается тебе на грудь; пальцы старательно вырисовывают замысловатые, только мне понятные узоры на ткани рубашки. Они медленно спускаются вниз, задерживаясь у самой пряжки ремня – там, где напряжение становится почти осязаемым. Ты едва заметно вздрагиваешь, и в тот же миг твои руки – возможно, чуть жестче, чем диктует нежность, но так, как требует момент, – властно ложатся на мои бёдра. Ты притягиваешь меня к себе – внезапным рывком, совершенно не оставляя сомнений в твёрдости собственных намерений. Ночь. Дорогой номер. Назойливое тиканье часов. Они отсчитают ровно два часа.