То дух захватывает, то тошнит…

Антон помнит детство. Пчела садилась на цветок собирать нектар, пока Шастун старается тихонько присесть, притаиться, чтобы наблюдать, боясь, что та может укусить в любую секунду. Он не забывает уютную оранжерею на дачном участке. Помнит, как держал каждый значимый горшок для Мамы с раскрывающимися бутонами фиалок, подавал их ей, когда на подоконнике совсем не хватало места для ещё одного. Расплывчатые лица друзей из детского садика, ароматы каш, выпечки. Всё было таким светлым. Стены в доме никогда не казались мрачными. Антон помнит, как за ковром на стене его комнаты обои запечатали навсегда его искусство из мелков. Стоит только закрыть глаза, как он снова сможет это представить перед собой. Горькие микстуры, лекарства. Язык сразу же обжигает этими вкусами. Мама с бабушкой всегда лелеют, целуют мягко в лоб для скорейшего выздоровления. Хороводы в детском садике в честь дня рождения, подарки. Новый Год. Когда—то Антону для улыбки просто хватало увидеть в магазине набор с игрушечными машинками, чтобы избавиться от всех проблем. Когда—то разочаровывался, получая ушибы из—за футбола. Отречение от отца. Трудоёмкое обучение в школе. Желчную натуру в душе могли вытравить только сигареты. Он был не один. Семья. Друзья. Ему нравилось отвлекаться на юмор. Смотреть через его призму. Всё ещё хотелось каждый момент жизни щёлкнуть, как фотографию на ту старую Моторолу, где будет виден каждый пиксель, однако он всё ещё остаётся памятью о том мире, что не вернуть сейчас. В том самом детстве не водилось монстров, если не считать тех, что приходили под кровать из—за чепухи в голове после просмотренного страшного кино. Пугали только те передачи для взрослых с репортажами про раскрытые дела маньяков, свидетельствующие о том, что никому никогда нельзя доверять, верить. Казалось опасным просто выходить на улицу, что скоро забывалось после объявления о задержании преступников, приглашения друзей собраться вместе. Не было монстров, кроме самих людей. Антон любил эти шины на детских площадках. Манили качели из этих колёс. Зелёные, красные, синие. Он не сдерживал улыбки, даже, проходя мимо них после школы. Это ничем нельзя стереть. Невозможно оглохнуть от всех рассуждений команды, где участвовал Антон, раздумывал над шутками, помогал на выступлениях школы, поборол страхи стоять на сцене. Нельзя оглушить самого себя, верно? Каждый день нужно здороваться с кем—то, напоминать про себя планы на день, тихо выплеснуть: "Блять.", когда облил на себя что—то. Зрение погибает медленно. Компьютерные игры. Курсовые работы, конспекты до рассвета, когда предстоит сдавать их на следующий день. Чрезмерная усталость размывает чёткость изображения перед собой, когда это бывает совсем незаметно. Всегда привыкаешь к тому, что чего—то может не хватать. В темноте всегда будет удаваться уверовать в свет. Шастун помнит о себе только то, что всегда любил скорее проснуться, чтобы открыть собственные глаза. Не ради отключения будильника, удостоверения в том, что не проспал. Внутри что—то боялось. Душа изнемогала от страха пропустить значимое? Жизнь была стандартной, ни чем непримечательной, чтобы так беспокоиться. Он никогда не ощущал на себе насилия, чтобы так сильно скорее ощущать безопасность, контролировать себя в пробуждении. Антон открывал глаза, смотрел в потолок, рукой стараясь избавиться от надоедливых часов. Массировал ладонями веки, садясь на кровати. Только тогда успокаивался. Он снова видел мир. *** Мир стал заложником просроченных документов на свободу от тех, кто должны сгинуть, быть пророками с небес. Только не оказываться здесь, разрушать полностью всё, что оставляло за собой память. Катаклизмы. Апокалипсис. Вспышка. Антон не помнит ничего. В голове слабые представления о том, что произошло, где он сейчас находится. Под спиной снег. Голова не находит себе места. Слышится только неразборчивое рычание отродий. Он старается отползти, не осознавая даже того, что перед ним, где это перед ним. Глазки словно крепко зажаты. Страх сковывает. Следовало бы прикоснуться к собственному лицу. Руки ощущают нос, щёки. На глазах нет ничего, что могло бы отвлекать, предотвращать зрению. Шастун пытается перелечь налево, направо, крепко обнимая себя. Он просто должен согреться. Сердце беспокоится о здоровье Мамы, бабушки, сестры. Нужно отыскать их. Дойти до дома. Какой был день вчера? Какой месяц? Он отвергает то, что тогда была зима, когда в последний раз проводил время с семьёй. Мерещатся гудением звуки разбитого стекла в доме. В тот день. Почему—то в то утро ему хотелось спать. Он долго не мог вынудить себя проснуться. Тот свет. На мир что—то снизошло. Кара? Проклятие? Есть ли какие—то намёки на спасение, просветление, кроме как к погибели Земли? Антон не может, даже, увидеть состояние окружающей его сейчас среды. Он ударяет по снегу кулаком от бессилия, ощущая дрожь по всему телу, прекращая вертеться. Пытается протереть глазки вместе с снегом, чтобы унять эту пелену, увидеть хоть что—то. Темнота не прекращает мозолить. Чертовщина. Нужно попытаться проснуться. Почему же так сыро? Лёгкими остро ощущается холод, что так долго игнорируется паникой. Должно быть, он привлёк внимание одного из отродий. Антон и не старался быть тихим, сосредоточиться на безопасности. Омега так сильно не ощущал свою уязвимость за всю жизнь, как именно сейчас. Неизвестное существо подкрадывается. Раздаётся взмах крыльев. Шастун пытается закрыть лицо руками, незряче оставляя пинки ногами к грудной клетке демона. Со стороны это вполне может казаться потешным. Не каждый удар попадал по отродью, а, если же удавалось, то выходило не со всей задуманной силы. Путь отступления не был известен. Вдруг сзади окажется пропасть, ущелье? Слева лес с кучей препятствий? Справа будет поджидать раскалывающийся лёд? К тому же, ему никто не сможет помочь. Кто будет так доверчив к его истории об резко появившейся амнезии, учитывая, что успело произойти неладное, нечего ужасное, раз, сейчас на своё запястье ощущает когтистую, слизкую от гнили кожу руки отродья? Антон не растерялся, отпихивая от себя демона коленом. Стоило бы покончить с этим ударом ровно в лицо нечисти, однако ему не хочется рисковать. Точности ему сейчас не занимать. В компьютерных играх всегда есть тактика, автобой. Здесь же нет шанса вызволить себе навык невиданной миру силы. В голове до сих пор проносится ощущение нереальности, пустоты. Сражение с блёклым очертанием. Тварь стала куда разъярённей. Шастун совсем не может собраться, всё происходящее просто воспринимается выдуманной шуткой разума, как под наркозом. Однако, последующий громкий выстрел расставил всё по местам. Омега шипит из—за громкого звука, истощённо опуская голову. Почему всё это происходит именно с ним? Настанет ли в ближайшее время тишина? Спасибо тому, кто взял на себя ответственность за убийство того чудовища. Шастун помнит, как тот мужчина пытался его разговорить. Щека шипела из—за удара привести в чувства. Только Антон всё равно отключился. — Слышишь меня? Киваешь же. Так отвечай. Сколько пальцев я сейчас показываю? — А вы где? — сумел со смешком выдать слова из последних сил, пропадая в собственном небытие. *** Треск. Лицо ошпаривает приятным, довольно колючим жаром. Глазки так не хочется открывать. Антон будто бы уснул у Мамы на кухне, где в духовке скоро подоспеет к готовности румяный пирог. Будучи маленьким, он всегда брал шоколадку Алёнки, кромсая её по кусочкам, добавлял в тесто. На лице расплывается улыбка. Всё—таки он сейчас дома, правда? Тот ночной кошмар был совсем неубедительным, серым. Глупая невнятица. Да, есть помятость в теле, невнятное состояние, в горле першит… Только это просто неудачно уснул с открытым окном, лежал на смятых простынях, подушка оказалась не взбитой. В мгновение домашний уют разрушается вместе с напыщенным самовнушением, когда Антон слышит подступающие шаги берцев. Становится страшно показаться живым. Аромат пирога улетучивается. В помещении всё это время обедали консервами из сухпайков. Шастун же лежал на полу около камина поместья. Кто—то с душевной добротой накрыл его обрубком лёгкой порванной простыни. Почему его вообще оставили в живых? Кто его спас? От кого? *** — Живой? — строгий голос. — К моему удивлению… Да. У него совсем слабая степень обморожения, такому будет не трудно оклематься. Спиртом растираем. Ухудшений нет. Меня беспокоит только тот факт… Вы ведь сказали, что он совсем был без оружия? — обеспокоенный, мягкий голос. Скорее всего, принадлежит местной медсестре. — Так и есть. Взгляд без ориентира. Лежал около ущелья, где кишит орда мерзостей. Гиблое место. — Генерал, так он, может?… — Хотел сам покончить с жизнью? Незаметно. Пытался из себя выдавить попытки обороняться. Я очень блекло осмотрел его на наличие инфекций. Нужно было скорее утаскивать его оттуда. Я раздумывал, что по ощущениям буду нести на себе труп утопленника. Ты знаешь, что? Оказалось не так мрачно. Худощав. Значит, припасы останутся в сохранности. — Очень оптимистично, Генерал. Вы снова уберегли чью—то жизнь. — В этом наша работа. Главное, чтобы он скорее шёл на поправку. У нас здесь не постоялый двор. Ещё придётся долго разбираться, где его жильё, почему он ушёл без пропуска в глушь подальше от населённого пункта… — Успокойтесь, Арсений. Всё решится по мере наступления проблем. Дождитесь того момента, когда я сообщу вам о его готовности разумно впитывать человеческую речь, отвечая тем же самым, а не просто мычанием. — Положусь на вас, Ксения. В очередной раз. *** Затхло. Помещение пронизано сыростью. В спину врезаются железные пружины. Зловоние мазута. В нос впивается нашатырь. Антон обомлело привскакивает с койки, почти не вываливаясь на пол. Его останавливают чьи—то руки. Слышится презрительное цоканье. Кому—то совсем не хочется разбираться с немощным. Конечности крепко давят ему на грудь, вынуждая беспрекословно обратно лечь. Истома становится слишком обыденной. Шастуну хотелось бы хоть как—то воспротивиться, не быть сплошным объектом бесполезной груши для битья, на кого стоит выплёскивать негодование, усталость от работы. Антон опрокидывает голову, стараясь успокоиться. Придётся смириться, чтобы в дальнейшем разжалобить своим послушным поведением. В горле ком. Это до сих пор не увяжется у него в голове. Не станет же он здесь подопытной крысой? Зрение было потеряно без помощи тех, кто его сюда забрал. Омега ощущает это презрительное молчание со стороны. Неуёмное желание возразить, объяснить, что с ним сейчас происходит. Почему он просто здесь? Перед лицом слышится щёлк пальцев. Кто—то хочет, чтобы Антон следил зрачками за перемещениями фаланг из стороны в сторону. Шастун только рефлекторно передёргивает плечами из—за резкого треска в ушах посреди темноты перед глазками. Некто остаётся недовольным. Шорох карманов больничного халата. Скорее всего, этот человек достал диагностический фонарик. — Глазки—то шире открыть можешь? Меня чётко слышно? — за мочку уха неприятно тянут в сторону, чтобы на повышенных тонах повторить сказанное. Антон жмурится, пытаясь скрыться от посторонних ладоней, что норовят самостоятельно раскрыть глаз. Благо, что не оказался прикован никакими кандалами к этой твёрдой койке. — Что за бестолочь… Предстоит долго отстаивать самого себя. Придётся познакомиться со всеми.