I want you to touch me there

And he had said, "Darling, your looks can kill, So now you're dead."

Touch me, yeah I want you to touch me there Make me feel like I am breathing Feel like I am human

***

Книга Апокалипсиса и сегодня демонстрирует характер скрытый и несговорчивый, словом, истинная девственница: дразнится, но тут же прячет свои «прелести» за слоем словесной пудры и витиеватых речевых оборотов. Лейн же, увы, брать силой не хочется, да и запала как-то не хватает.  Еле живые часы элегантно вытягивают короткую ножку стрелки на десять часов. Утомляющее тиканье назойливо дробит время на бесконечные секунды, вызывая у Лэйн лишь раздражение. За три часа работы с текстом, белок наверняка покрылся извилистыми дорожками капилляров, лишая глаза прежней скрипучей белизны. Зрение криптографа изнашивается до горизонтальных полос и трещин — явный признак нехватки перерыва. Необходимо сделать мозговую разрядку и привести в строй каждую извилину. Прочистить каждый закуток.    Ей бы и самой не мешало помыться. Все-таки, гигиенические условия в период апокалипсиса редко включают в себя наличие водопровода и электричества, однако, к великому удивлению, именно этот заброшенный клоповник оказался оазисом чистоты и гигиены. Хотя, это как посмотреть. Пусть вода и ржавая, а лейка держится на честном слове, неважно — шанс смыть с себя эту липкую смесь пота, крови и безысходности уже радует неимоверно. На голове черный ломкий хворост, закрепленный в пучок одной лишь единственной резинкой. В глаза лезет челка, колючая и острая. Режет склеру. Изношенная и протертая до обесцвеченных полос, как зрение Лэйн, кофта сопровождает ее в вылазках вот уже целую неделю. Каждый день сопровождается тканевыми «шрамами» — вскакивает на ней свежей, закрученной зацепкой. Грязь кишит в ней больше, чем мир кишит Отродьями. Ей даже кажется, что, если провести рукой по коже, ногти до упора будут забиты комочками этой грязи. Тошно. Нужно смыть с себя эти зловония, смыть сегодняшний день.   Дощатый пол мерно постанывает под весом трущихся об него покоцанными ножками стула. Девушка подрывается к шкафу, чьи дверцы для нее уже расставлены — видимо, они давно слетели с петель, радушно приглашая в свою обитель каждого, кто заглянет. Шкаф, в отличие от книги, девица легкодоступная, чьи открытые ляжки оказалось не так-то трудно и заполучить. Без напряга и титанических усилий Лэйн выуживает с полки стопку чистой, по нынешним меркам и условиям жизни, одежды и потрепанное, все в цепких катышках черное полотенце — с Анной у них оно одно на двоих. Как и одежда. Экономия.    На еле гнущихся, скрипучих от каждого шага, ногах она соскальзывает по лестнице вниз в единственную душевую, скорее напоминающую подвальное помещение. Оно не приветствует Лэйн ни едным лучиком света — окна наглухо замурованы под каменную кладь. Темно, даже лампочка не подмигивает. Стены здесь гнилые, увитые зелеными венками плесени вдоль и поперек, как у наркомана. Кафельный пол — шелушащаяся в трещинах, старая, ороговевшая под ступнями Лэйн кожа. В общем, разложение во всей его красе.   Криптограф оценивает вид душевых перегородок: они, покосившиеся, словно зубы у старухи, имеют вид печальный, жалкий даже. Уцелела здесь, кажется, лишь одна кабина — остальные же гордо демонстрируют зияющие дыры и отвалившиеся местами плитки с едва ли рабочей лейкой и съеденным под ногами кафелем. Грустное зрелище.   Что ж, выбирать не приходится. Хоть что-то.   Лэйн снимает с себя одежду, слой за слоем, пока не остается совсем нагой. Безоружной. Грязную одежду сминает в огромный ком и прячет под единственной, пришпоренной к покоцанному кафелю, деревянной скамьей. А вот на нее сверху величавым видом кладет уже гладкую стопку белья, ослепляющие помещение своим плюс-минус стерильным внешним видом. Сюда же — загрубевшее полотенце. Вид, достойный художника после пары литров крепкого вискаря.   С пола заметно поддувает: мороз тонко тянется из кривых трещин кафеля ледяными щупальцами. Холод кусает пятки, обветривает ноги жгучей прохладой. Лэйн шикает, подрагивает, потирает ладонь об ладонь и образует импровизированный ковшик, в котором заключает свой долгий, обжигающий выдох. Хотя, больше, конечно, по функционалу напоминает кислородную маску — позволяющую дышать, разогревать легкие внутри раскаленным воздухом. Мурашки закрадываются под ее кожу и едят прям так, наживую: они щекочут позвонки и копошатся под лопаткой. Испытывают. Любопытные стены внимательно изучают ее с головы до пят, недоверчиво приподнимая брови отслаивающейся краски. Очевидно, для них Лэйн — еще не лишенный человеческой насыщенности объект, не блеклая, не потресканная. Полная их противоположность. Наверняка, им даже завидно.    Дрожь пробирает ее всюду: даже прозрачные волоски на коже потягиваются от смены температур — теперь-то они, бедные, без защитного обмундирования, подаренного Анной. Лэйн продолжает вбирать скрипучую свежесть в легкие, обменивая ее на разогретые испарения — сгусток воздуха, шипящий из приоткрытого рта, и правда оказывается плотным. Означает это только одно — холодно пиздецки. Впрочем, это и так было очевидно.   Лэйн делает резкий шаг в сторону и осекается, как от подножки. Чуть ли не поскальзывается на полу, припорошенным многовековым слоем грязи. Что-то не так. Напрягает она все и разом: подключает и зрение, и слух, и даже обоняние, хотя шанс ухватить ароматы чего-то хоть немного не отдающего гнильцой и тухлой сыростью практически равняется нулю. Лэйн слышит тихий напор струи, чудом не замеченный ранее. Ритмичные шлепки воды по плитке множатся, сливаясь теперь в один шершавый, зернистый в перепонках шум.   Душ уже кем-то запатентован.    Подцепив пальцем с пола брошенное наспех полотенце, она тут же облекается в него — тканевый кокон черного цвета обволакивает, утягивает талию и воздух в легких. Туго, коротковато, но выбирать особо не из чего.    Интерес подпитывает каждый неуверенный к перегородке шаг, интенсивнее подталкивая ее к скоплению мокрых, хлюпающих звуков. Лэйн была уверена, что по расписанию ее очередь в душ была следующей — каким образом здесь оказался кто-то еще до сих пор остается загадкой. Она уже ни в чем не уверена.   Шаг. Хлюп. Даже сердце предательски дрожит и щекочет ребра за грудной аркой. Еще шаг. Еще один характерный звук.   Едва она вписывается голой пяткой в барьер душевой, как тут же, пальцы подгибаются вовнутрь, механически закручиваются от соприкосновения с лужицей кипятка. Она вдыхает, втягивает кислород, пытаясь сохранить самообладание, однако воздух, как назло, оказывается настолько густым, что почти и незаметным. Только ноздри щекочет, не проталкиваясь в легкие. Создается ощущение, что ее просто душат. Очень горячо. Лэйн даже с трудом удается заглянуть за стенку — пар тут же ошпаривает склеру кипящим поцелуем, выжигает ясность и превращает силуэт перед ней в бесформенное пятно. Вода бесперебойно шумит — об экономии этот человек слышал навряд ли. Она хлыщет с лейки быстрым напором, накрывая фигуру рябистой завесой.    Лэйн потирает глаза. Моргает. Сквозь дымку наконец проступает человек, лицом отвернутый к стене, плавно переставляющий руки с головы по всему телу, и обратно. Кажется, в руках у него виднеется кусок ржавого, погрызанного мыла. И то, судя по всему, половинчатого. Лэйн запрокидывает голову, словно откидывая назад спинку кресла, и только так силуэт становится немного различим — высокий рост человека отзывается в мышцах ее шеи гудящей болью. Паршиво. Даже при слабой видимости и едва уловимом присутствии, все внимание сосредотачивается на очертаниях его бледной спины: взгляд скользит по продольному шраму голого позвоночника, подчеркнутым вздувшимися мышцами по обе стороны — по виду и подобию они скорее напоминают патологическое образование последней стадии. Пугающе и вместе с тем красиво. Девушка резко обрывает кадр своего обзора чуть ниже поясницы — рамки приличия строго вопят в голове неповинующемуся телу. Сознание и плоть всегда шли отдельно друг от друга, не сходились в желаниях. И все же глаза с силой подпрыгивают вверх, судорожно впиваясь в темный затылок сокомандника. Метр девяносто роста, иссиня-черные волосы и болезненная бледность — такой набор примет мог принадлежать только одному человеку в их отряде. Яну. Новоиспеченному товарищу. Ей бы отвернуться, ей бы унести себя из этого подвала-душа. И глаза начистить этим мылом — дурно-пахнущим, пожелтевшим, но, сука, действенным. Чтоб вытеснил все эти изображения, оставив лишь нерушимый лоск. Ну, и въедливый запах, пожалуй. Но она смотрит. Смотрит неприлично долго. Капли горячей росы падают с лейки каскадом на парня, приглаживая каждую черную прядь, прилизывая каждую венку на шее, и бегут дальше — по своим делам вниз, по бледному полю спины. Лэйн старается открыто не рассматривать дальнейший путь этих капелек, скользящих между лопаток все ниже, хотя и хочется до чесотки, до внутривенного зуда — рука непроизвольно превращается в жгут, туго перекрученный из пальцев. Сжим-разжим.   В некоторых местах по всему телу Яна небрежно вшиты клочки неестественной, розоватой кожи в зазубренной окантовке медицинских нитей. Собирается очень жуткий, парадоксально-манящий портрет. Лэйн и не подозревала, что скрывается под напускным строгим плащом и туго обтянутом футляром-водолазкой. Скрывать определенно есть что.   Сбивчивое дыхание девушки тонет в грохоте воды, кажется, позволяя ей оставаться незамеченной в клубах пара — словно она за кулисами основного представления, готовит декорации. Спектакль завораживает, бесспорно. Лишь градус неловкости зашкаливает, напоминая о том, что она, кажется, переходит границы дозволенного, смывает рамки кровавым кипятком. Ржавчиной, клубящейся у его ног вокруг слива в цветочек. Ей самой безумно хочется раствориться в водном потоке, сбежать по канализационным трубам в неизвестность, лишь бы здесь не находится. Ей тут не место.   Легкая усмешка рикошетит от стен и мигом долетает до слуха Лэйн. Неспешный поворот его головы под углом ровно девяносто градусов — и теперь на сцене она. Не за ширмой, не за кулисами. И свет двух темно-болотных софитов бросается к ней, захватывая фигуру с головы до пят.   Не спрятаться и не уйти.   — Может, мне теперь в профиль повернуться? Чтоб точно все рассмотрела.  Из-за его плеча выныривает взгляд, такой тяжелый, буквально давящий на нее всем своим весом. Настолько клеймящий, что ее ноги буквально прилипают к полу от гримированного стыда, превращаются в часть кафельного узора. Лэйн была уверена, что забыла понятие стыда. Память похоронила все без остатка, без единого намека на былые человеческие эмоции.  Тогда почему сейчас щеки невыносимо припекает? Наверняка, от духоты пространства, от чего же еще. Тогда почему хочется прикрыть веки или выскоблить глаза — что-нибудь лишь бы не смотреть на Яна, непозволительно близкого, непозволительно обнаженного, непозволительно красивого. Наверняка… нет. Здесь, увы, пустота вместо аргументов. В пол она тоже старается не смотреть. Оттуда, с этой позиции, она смогла бы в полной мере оценить все анатомические подробности мужского тела, которые так старательно игнорировала пятью минутами ранее.  Она видит, как он заносит руку над миниатюрным кранчиком, разворачивая красную головку в противоположную сторону. Нагромождения пара улетучиваются, оставляя за собой лишь тонкий шлейф и точечные испарение от разогретого тела Яна — сейчас он сам, словно котелок, к которому и не притронуться. А хочется. Ей все так же доступен вид его спины и смольного, теперь слегка отвернувшегося от нее, затылка. Ну и много чего еще, на самом деле, однако она все так же упрямо игнорирует его половину ниже поясницы.  Лэйн приходит в себя, смаргивает туманность. Голос будто только-только прорезается. — Прости. Я думала моя очередь в душевую. Засиделась над книгой и, видимо, перепутала расписание. Моя вина. Идеальное оправдание, прозвучавшее с такой дрожью, заставляет усомниться даже саму Лэйн в собственной невинности. Сквозь штрихи спадающих на лицо волос, глаза Яна, мутноватые, грязного орехового цвета, поблескивают голодным светом. Она все также остается неподвижной. Позволяет парам душевой и всеобщей помутненности окутывать и проникать в нее, растворяя в себе остатки былой ясности. Рассудок и правда затуманивается — не видно ни одну разумную мысль, все сливается в ничто. Словно в бреду. И чего она ждет? Нужно всего-навсего лишь, чтобы он помог, а лучше — пинком отправил эти собранные на шарнирах конечности, которые после таких сцен даже пошевелиться не могут. Ей под силу лишь замечать различные детальки, все глубже растворяясь в портрете собственного сокомандника: капельки, стекающие с его крылатых ресниц и с черных локонов волос, блестят, как россыпь маленьких бриллиантов. Ослепляют криптографа. Одна вот, подрагивая, бежит по идеально ровной поверхности носа, останавливаясь в последний момент на самом кончике, вот-вот готовая сорваться вниз. Лэйн бы на ее месте цеплялась за Яна до последнего.   — Да все в порядке, не бери в голову, — его очередная улыбка пронзает Лэйн насквозь, словно скальпелем, оголяя ее до костей. — Если хочешь, подожди здесь немного, я почти закончил. Едкое «тем более, ты и так все успела рассмотреть», кажется, растворяется на кончике его языка, вылетает приглушенно, совсем выкручено на минимум. Ян снова отворачивается к совершенно непримечательной стене с безликим очертанием — что, по правде, даже немного обижает Лэйн — вынося на показ уже знакомый, изученный криптографом вдоль и поперек рельеф спины.  Лэйн стоит, не двигается. Ничего не понимает — голова обрабатывает информацию с заметной задержкой. Не прогружается. Снова хлещет кипяток, хлещет интерес Лэйн по венам. Она цепляется ноготками под самую кожу на выступе локтя, чтоб жжение в синих нитях вен прошло — тщетно. И почему интересно кипяток….  — Больно, наверное?  Она смотрит лишь в затылок: прожигает, сканирует его мысли за черной копной волос, пытаясь понять, что он чувствует и о чем думает. Наверняка, больно. Даже стоять рядом было физически невыносимо для самой Лэйн — духота, мгновенно превращавшая воздух в липкое варево, окутывает тело и сдавливает грудь; обжигает кожу, внутренности, будто легкие вот-вот вспыхнут; вязкий пот застревает в складках тела.  Одним словом, ощущение, будто тебя медленно растворяют в кислоте.  Конечно, больно. Специфичная у него закалка. Ян снова поворачивает к ней лишь голову — словно отдельно от тела. Между его бровей пролегает вопросительная складка, но она моментально растаивает, отутюживается, стоит ему проследить за направлением взгляда Лэйн — к клубящемуся пару от лейки и от него самого. И ему приходится отключить бесперебойно льющийся поток, чтоб ответить. Его взгляд буравит стену, зацепившись за прорези плитки и мутноватую зелень — совершенно расфокусированный, вспоминающий что-то забытое взгляд. — Если бы. Вообще ничего. Так, — рука взлетает вверх в размашистом, колеблющемся движение рукой из стороны в сторону «50 на 50». — Легкое покалывание. Лэйн сама не замечает, как подходит ближе — вопреки страху попасть под шипящие капли, до сих пор медленно стекающие с лейки. Желание проверить, как далеко можно зайти с телом товарища, затмевает собой все разумные пределы, а для Лэйн, у которой этих пределов и вовсе не существует, это становится непреодолимым искушением. О происхождении странных шрамов и наспех прилепленной чужой кожи в кайме огрубевших швов тоже хочется нестерпимо спросить — кончик языка трется об зубы, впивается в ограждение, чтобы вопрос материализовался в слова. — Вообще тела не чувствуешь?  — Не везде. Руки, например, полностью онемевшие.  Полотенце, до этого висевшее вплотную, слегка расслабляет свои обвитые вокруг Лэйн руки. Оно становится все менее надежным убежищем с каждым ее вдохом, с каждым подъемом груди. — А здесь? — и, неожиданно даже для самой себя, кончиками пальцев начинает оглаживать заплатки на спине. Выводит ноготками абрис беспорядочного кружева.  Тело Яна тут же напрягается, почти выталкивает все мышцы на показ. Его лица не видно. И Лэйн завидует этим стенам, этим отвратительным плиткам, каждой трещинке кафеля и каждой плесневой точке, ведь они, даже сквозь эту мутную завесу, видят его истинные чувства. Лицезреют его эмоции, в то время как она — нет. Может только догадываться по сумбурным перекатам его опухолевых мышц под обтянутой горячей кожей, что он взволнован. Грубая текстура этих рубцов под пальцами вызывает неприязнь и леденящий страх, как будто они принадлежат кому-то нечеловеческому. Нитки — шершавые; кожа — тверже камня, будто слоновая. — Ни-че-го, — протягивает он, словно по привычке выдыхает сигаретный дым: медленно и задумчиво, позволяя словам плыть в воздухе, не спеша их произносить. — Не чувствую. Долгая история, уснешь. Тут она, пожалуй, не согласится. И как тут уснешь, спрашивается? — Ладно, забудь, — теперь мягким касанием ладоней она начинает путешествие от его плеч вдоль тела, запоминая каждый изгиб. — Тебе даже не щекотно? Совсем? Воздух словно застывает в его горле, на границе между вдохом и выдохом, задержавшись в полости рта и закупорив гортань. Ему под силу только кивать из стороны в сторону, подразумевая отрицательный ответ. И почему такая реакция, если все тело онемевшее, растерзанное и давно разучившееся чувствовать, желать?  Лэйн принимает его молчание, вбирает в себя своими же руками. Впитывает, словно губка. Вытянуть ответ не получается, может получится вытянуть звуки?  И Лэйн вплетается в его спину, заполняя собой каждый бугорок, каждый спинной позвонок, словно она — последний затерявшийся среди других пазл. Подошла идеально. Размер в размер, будто была создана именно для этого. Быть второй половинкой целого. Щекой, которая тут же вбирает в себя все капли с Яна, притирается практически намертво. Приятно вот так вдыхать пары, теперь уже смешанные с запахом оседающей в легких мыльной чистоты. Полотенце царапает его кожу, оставляя красные вкрапление — напоминающие миниатюрные кратеры на лунной поверхности, нарушающие монотонность основного цвета.  Теперь ей под силу обхватить его, точь-в-точь, как ее обхватывает полотенце — обвить талию двумя руками, сцепив в крепком замке спереди. Вслепую. Лэйн мучительно-медленно крадется пальчиками по его груди вниз — по лестнице торса, очерчивает каждый шаблонный, вырисованный закаленными битвами с Отродьями квадрат. Лэйн даже слегка вдавливается ноготком в ровно разлинеенную поверхность, чувствует, как утопает в тугой коже. Теперь Ян отзывается хриплым шипением. То самое «ни-че-го» тут же всплывает в памяти, приятно щекоча под ребрами — от этого «ни-че-го» Ян сейчас разойдется швами, ошметками отлетит искусственная кожа. Словом, его броня заметно ослабеет под ее прикосновениями. — Приятно... — Ян вбирает в себя остатки кислорода душного пространства, и Лэйн чувствует, как ширится его грудная клетка. Как ее руки ощущают каждый легкий вдох и выдох. Лэйн шаг за шагом приближается к месту, где он наиболее уязвим и восприимчив, к эпицентру его ощущений. Суставы его ног пробивает дрожью — словно внутреннее землетрясение выталкивает коленные чашечки из-под костей. Неустойчивое строение делает его неуклюжим, податливым и легко восприимчивым к любому прикосновению Лэйн. Круговыми движениями она исследует водоворот пупка: он и правда затягивает ее, просит уделить ему особое внимание. Но она не может ждать, не может спотыкаться о такие незначительные препятствия его тела — она знает, что ей нужно. И он ждет. Молчит. Выжидает. — Ты трясешься весь, — пальцем она ведет по пушковой линии от пупка, к паху. Волоски расталкивают друг друга, забираются ей под ногти. Ян выталкивает воздух из ноздрей в ироничном приглушенном смешке. Даже он выходит прерывистым, судорожным. На изломе. — Неужели? Не заметил. Лэйн хмыкает. — А сейчас? Рука уже наталкивается на что-то теплое, выпрыгивающее из собственной плоти от нетерпения — разбухший, окаменелый член заметно подтаивает под пальцами Лэйн. Ян не выдерживает, сокрушается руками на зазубренные, кафельные стены. Спина будто набухает в два раза, стоило ему раскинуться. Ссутулившись, Ян тщетно пытается опереться на шаткие плитки, понимая, что его тело предательски дрожит и не слушается. И они, и он сам — обречены на падение. Прямо к ногам Лэйн. Ян не может доверять и словам: губы только и могут судорожно смыкаться в прерывистом, еле различимом «б-блять». Что-то явно ломается в системе речевого аппарата.  Она чувствует липкую, слегка шероховатую поверхность кожи, размазывает двумя пальцами одной руки тягучую массу. Другая рука остается на выступе его косточки, держится за острие мышцы. Режет бледно-розовую ладонь Лэйн. — Отвечай честно, иначе остановлюсь, — она становится раскованнее в движениях, обхватывает его член закрученными пальцами, выталкивая из Яна признание и еще больше предэякулята. — Здесь чувствуешь меня? Вздыхает он болезненно, урывками. Худо-бедно заполняет дырявые легкие кислородом, который словно просачивается сквозь решето, не принося насыщения. Конечно, чувствует. Ему нужно только быть с ней честным. В тишине отчетливо слышится сухой треск — на кафеле, под силой напряженных рук, уже начали появляться тонкие паутинки скола. Кажется, вот-вот и плитки треснут. Ян тоже треснет. Раскрошится на мелкие частицы — уже не заштопаешь, не прилепишь комки кожи. — А ты как думаешь, мисс невинность? С его губ срывается горькая усмешка, после чего он продолжает: — Чувствую я... В этом месте абсолютно все, — слова вылетают со свистом, разрезая тишину, разрезая внешний слой безразличия криптографа. — Не хочу, чтобы ты останавливалась... Не вот так. Не сейчас. И Лэйн продолжает. Приятно наверное, вот так что-то чувствовать. Лэйн так не может. Или лишь думала, что не может: в глубине ее груди, среди сухих клапанов и аорт, вдруг забилось что-то новое, живое, настоящее. Это «что-то» отзывается в каждой жилке пульсирующим жаром, разгоняя озноб и пробуждая тело. Лишь Ян мог вызвать это «что-то» — своей близостью и шелковистым голосом. Собой. А потому нестерпимо хочется помочь ему самому почувствовать — позволить раствориться в давно забытых ощущениях, затертых, зажеванных в памяти. Жаль Лэйн не видит результаты собственного труда — лишь по ощущениям сжимает член, по ощущениям скользит рукой в ритмичном движении «вверх-вниз». Ощущениями она переполняется вся, словно слив, забитый до отказа. Она начинает не спеша, мучительно наращивает темп, словно маринуя мясо: с каждым движением втирает остроту ладони, пока оно не станет нежным и податливым, готовым растаять в ее руках. До готового блюда еще так далеко, что ему под силу лишь слизывать стекающие на подбородок слюни, чтобы создать имитацию насыщения. Нужно подавить голод. Дрожь рубит Яна на части, заметно подпрыгивая в каждой мышце, подрагивая в каждом нерве. Внутри него царит полный беспорядок: органы будто путаются местами, скручиваются в причудливые узлы и отказываются выполнять свои функции. Медленно. Лэйн скользит рукой томительно медленно. Так, что нельзя не заметить. — Ай-ай-ай, Лэйн... такая бессердечная, — Ян быстро потирает ладонью с изнанки лицо, словно стирая с него признаки волнения. Пытается сохранить невозмутимый вид, словно Лэйн еще не засекла его мандраж в коленях. — Точно издеваешься... Я же сейчас голову потеряю. Ускорение Лэйн вызывает немедленную и непроизвольную реакцию — его голова взлетает вверх, запрокидывается. Девушка с неприкрытым удовольствием, загнанно дышит ему в прорезь спины, губы натираются о его песчаную кожу, отшелушиваются — эдакий смазанный, сухой поцелуй взасос. Жалко, не в его губы. Лэйн бы сцеловала каждый его шрам, облизала каждую скобу вдоль и поперек. Непрерывное влажное трение заставляет ее тонкие пальцы неестественно набухать. Деформироваться. Под ее мозолистыми руками, причина которым каждая буква, выведенная на письме ценой новой твердой шишки, деформируется все, и Ян — прямое тому доказательство. Лэйн надавливает на головку большим пальцем, кожицу которого тут же подпекает горячей жидкостью, сочившейся как из пробоины. Точно потонут. Они оба. Однако Ян тонет первым, с едва различимым эхом «не могу» — в желании, в нетерпении и чрезмерном обилии чувств, внезапно вырвавшихся наружу. Повернувшись к Лэйн, он жадно заключает ее лицо в ладони, очерчивает ровный контур слегка впалой щеки своими шершавыми руками и резко притягивает к себе за затылок, не давая возможности отступить. Она теряет баланс и припадает к его телу. Трется и наслаивается на него черное, держащееся на добром слове полотенце. В живот приставляется твердая опора, которую махровый барьер не позволяет прочувствовать кожа к коже. Жаль. Пятки прилипают к полу, но она отчаянно пытается дотянуться до желанных, искушенных с кровоподтеками губ. Ловко он. Все это время стоял, обгрызывая припухлые валики, лишь симулируя контроль. На секунду Лэйн даже промокает в этой жалости к нему, взявшейся из самых недр ее запачканной душонки. Тоже с кровоподтеками. Хочется, чтобы он чувствовал Лэйн везде — наслаждение помноженное на два. Отвечает она на поцелуй с тем же размахом, срывается — пятиугольные кранчики срываются следом за ней, пытаясь обогнать каскад событий своим стремительным потоком. Вода, теперь едва теплая, орошает их с головы до ног, обволакивает тела, забирается под ресницы. Их приходится сильно-сильно прикрыть, ограждая от излишней влаги. Ее рука вновь находит его торс, скользит по теперь уже мокрому телу, двигаясь вниз по привычному маршруту. Отметкой о прохождении контрольной точки является его стон, расцарапавший гортань, который тут же заполняет ее рот. Лэйн вновь принимается надрачивать. Ее лицо в окольцовке его пальцев кажется таким маленьким для самой Лэйн — руки-клетки Яна выглядят пугающе огромными, напоминая скорее ржавый капкан из нашумевшего фильма ужаса. Проломить ими ее череп не составило бы для него большого труда. Он отрывается от нее и смотрит сквозь щели глазниц. Грязноватая радужка Яна отливает трепетом, а вееры черных ресниц порхают, смаргивая щиплющую влагу. Под таким взглядом Лэйн чувствует себя, словно под микроскопом, где каждый пиксель кожи увеличен до неприличия. Зачем он смотрит на нее с такой нежностью? Зачем? Рука Лэйн разгоняется по цикличному подъему и спуску — дыхание Яна тоже разгоняется, кровь быстрее циркулирует по венам. Жизнедеятельность на исходе. Низкие стоны сотрясают его гортань, вызывая вибрацию кадыка. — Лэйн, подожди, я сейчас... — договорить Ян не успевает. Лишь усиливает хватку: зарывается иссохшими фалангами в черную копну ее волос, застревает в этой паутине, с удовольствием принеся себя в жертву. Сети Лэйн слишком затягивают. Бороться нет сил. Последний прокат ладонью по члену — Яна ломает. Затяжной свист вперемежку с горьким стоном резонируют от кафельных стен. Сперма выходит стремительными толчками, орошает ее руку, соединяет липкой нитью пальцы и пачкает контрастом черное полотенце. Блядство. Прежде чем Анна возьмет в руки это полотенце, необходимо вернуть ему первозданную чистоту, стереть с его поверхности малейшее несовершенство. Пар хлещет из перегретого тела сокомандника, создавая призрачный ореол в морозном воздухе. Кажется, что теперь чувствительность разрастается во всем его теле, не только внизу живота: звуки становятся оглушительными, запахи — невыносимо резкими, а цвета — ослепительно яркими. Грубо говоря, потрудилась Лэйн на славу. — Спасибо, — единственное слово, что смогла разобрать криптограф, с трудом выдавленное из пересохшего горла. На сегодня Ян стал отличной заменой Книги Апокалипсиса, которая, в отличие от него, не поддавалась ни в какую: открылась истина, зашифрованная в каждой клетке его тела, в его иссохших нервах и конечностях — его предельная чувствительность.