Сердце Бога

      Недавно поменянные, теперь уже не скрипящие, пластиковые двери с громким хлопком закрылись за спиной девушки. Она наконец-то смогла расслабить ровную до этого осанку, чуть сгорбившись, и прошла внутрь большого по-своему периметру ординаторского кабинета хирургии. Сквозь несколько больших окон пробивался свет недавно поднявшегося над горизонтом солнца, озарявшего всё пространство.       Раннее утро, а она так и не сомкнула глаз.       Вынув руки из карманов белого медицинского халата, девушка небрежным движением сняла кроксы бледно-голубого цвета, ступив по прохладному полу ногами в белых носках. Серый ламинат практически чистый, но даже если бы там было болото, ей было бы глубоко плевать — все мышцы в теле казались просто ватными.       С тяжёлым громким вздохом та буквально без сил упала на стоящий посредине кабинета диван, выедающий своим кислотным цветом глаза всем, особенно тем, кто не привык. Всем отделением на новую мебель пожаловались в начале года заместителю — толку ноль.       Ручка, совсем не плотно вставленная в нагрудный карман, на котором чётко синими нитками было вышито должность и имя с фамилией: «Доктор-хирург Чон Бёра», от резкого движения выпала, скатываясь на пол. Но девушку это не волновало, она, больше игнорируя, чем не замечая на себе редких взглядов своих коллег и младшеньких практикантов, просто прикрыла глаза.       Они всё равно быстро разбрелись по пустующим кроватям и рабочими местам, занимаясь своими делами: кто-то просто лёг спать — так же после ночной смены, а кто-то, вдев наушники в уши, принялся заполнять документацию по своим пациентам — скоро утренний обход, как-никак.       Дежурство выдалось довольно тяжёлым. Ночью случилось сильное ДТП, из-за него девушке пришлось провести три сложных и напряжённых операции. Она только десять минут как приняла душ и сейчас решила прилечь, чтобы хоть немного отдохнуть, ожидая при этом сообщения от своего мужа. Чонгук не отвечал со вчерашнего вечера, что не могло не настораживать. Хотя наверняка очередная внезапная спасательная операция.       Однажды, даже будучи на важных переговорах, тот взял трубку и бесцеремонно остановил бесконечный поток предложений выгодного сотрудничества от конкурентов. И ради чего, казалось бы? Чтобы на её вопрос, что лучше приготовить на ужин: пасту или жаркое, спокойно и уверенно, смотря в глаза недовольным такой наглостью оппонентам, ответить: «Дорогая, я закажу нам ужин из ресторана, тебе не надо заморачиваться», а после безразлично продолжить начатую ими тему разговора как ни в чём не бывало.       За подобную бесцеремонность и безусловный приоритет в виде неё, чего бы это ни касалось, она и полюбила его когда-то. Бёра не спала — тело уж слишком напряжено, несмотря на отдых, оно всё ещё бежало на помощь пациентам, пусть неотложка и молчала уже целых два часа, поэтому в лёгкую дрёму прорывались приятные и успокаивающие воспоминания.       Со своим будущим мужем Бёра познакомилась, когда была на втором году ординатуры. Ей был двадцать один год, а ему двадцать пять. Чон Чонгук попал в больницу в один из дней, после того как лифт, в котором он неожиданно застрял, внезапно сорвался вниз. Чудом или же знаниями, как выжить в подобной ситуации, но он спасся, при этом не получив каких-то уж слишком серьёзных повреждений, кроме многочисленных ушибов и перелома правого рёбра.       Встретились они случайно, когда мужчина, яростно споря с дежурной медсестрой, просил его выписать без указаний на то врача прямо посреди пустующего утром коридора. И это, как позже узнала Бёра, спустя два дня после попадания на койку! Ей пришлось вмешаться, тем более после того, как из рассечённой брови вновь начала сочиться кровь — слишком уж активная у того была мимика.       На удивление, Чонгук тогда молча наблюдал за манипуляциями молодого ординатора, которая, несмотря на отсутствие опыта в коммуникации с особо проблемными пациентами, сумела заставить его умолкнуть и принять должное лечение. Чон извернулся, согласившись остаться в больнице на подольше, только если нужные перевязки будет делать она.       Так изо дня в день они и начали мало-помалу, но общаться. Чонгук умело флиртовал, напрямую говорил, что думает и чувствует, и умело добивался её через разного рода ухаживания, даже не выходя из палаты — уж очень был изворотливым. Бёра не уставала удивляться его выходкам.       Частенько, когда она меняла повязку, он заранее оставлял на бинте короткие фразы, что-то вроде: «Сон о вас лучше любого обезболивающего» или «Вы уже были сегодня самой красивой в коридоре?» Это выглядело спонтанно, но всегда попадало в точку. Из салфеток, катетеров, шприцевых колпачков и медицинского скотча он мастерил цветы, браслеты, даже оригами в виде не совсем ровных, но всё равно красивых и искренних сердечек. И ей приходилось забирать их «на память», не выдерживая насмешливого взгляда всего медперсонала. Однажды он очень её напугал, притворившись, что стало плохо — а после сказал, что у него «рецидив чувства» — мол, «пульс учащается, когда вы входите». И вызывал такое редкое смущение, прося других медсестёр передать что-то вроде: «Скажите этой докторше, что она сегодня слишком красивая — у меня аритмия!» или «Спросите у неё, как справляться с побочными эффектами её улыбки». Смешно, неловко, но трогательно.       Чуть позже Бёра узнала, что Чонгук — сын генерал-майора военной базы города Сеул со званием в две звезды, а именно «подполковник» и эта «недосмерть» — подстава его уже бывшего завистливого сослуживца, метившего на его место. Тот не смог смириться, что на его план по спасению пленённых гражданских людей террористами в торговом центре, по сравнению с Чонгуковым, вышестоящие не согласились. Чонгук подозревал, что тот просто хотел его сильно покалечить, чтобы больше повышение ему не светило.       Ввязываться в подобную авантюру, наполненную вечным риском для жизни, ей бы не стоило, но влюблённости, которая уже знатно пустила свои ростки в сердце, опутав его своими крепкими путами, не прикажешь.       Её сердце чувствовало — он её судьба.       Сквозь дрёму послышалось, как двери в кабинет вновь приоткрылись и тихонечко, словно их придерживали, закрылись. Осторожные медленные шаги и шуршание бумаги донеслось следом — точно не её доктора-коллеги, закалённые работой в больнице. Те, как и она, сама особо не осторожничали подобными вещами — как-то не до этого, когда нужно бежать по срочному вызову или устал, как собака, что не чувствуешь своего тела.       Бёра открыла глаза, устремляя в белоснежный потолок, пытаясь сфокусировать зрение. Следом она окинула цепким взглядом подошедшую девушку, остановившуюся рядом по правую сторону.       — Извините, доктор Чон… — неуверенным тихим голоском донеслось сбоку. — Я… меня направили к вам как нового ординатора, — протараторила молоденькая девушка, крепко зажмуривая глаза от нервозности и переживаний.       — Ты словно перед настоящим драконом стоишь, — проговорили сзади. Девчушка резко, испуганно обернулась, смотря на сидящего полу боком расслабленного мужчину, который, не глядя на неё, заполнял какие-то бумажки. Он цокнул и, подняв голову, поправил очки, следом посмотрев на давнюю коллегу, уже ставшую хорошей подругой. — Ты её пугаешь, скажи что-нибудь, кобра, — усмехнувшись, продолжил Юнги. После услышанного прозвища практикантка округлила глаза, ещё больше сжавшись.       Бёра, тяжело вздохнув и закатив глаза, чуть приподнялась, садясь удобнее. Не то чтобы она была как-то мегерой, прессующей молодых ординаторов, просто у неё сейчас нет ни сил, ни настроения, оттого её и без того строгие черты лица заострились и она казалась куда более злой и недоброжелательной, чем обычно.       А прозвище «кобра» к ней прилепилось именно по инициативе того же Юнги после совместно проведённой с ней операции. Он искренне восхищался её умениями и характером. Кобра — потому что её не интересуют жалобы. Интересует только одно — выживет ли организм пациента после встречи с ней. Холодная, точная, как стерильный скальпель. Улыбается редко, но если улыбается — лучше быть не рядом. Не терпит жалоб, соплей и фраз типа «мне страшно» — «бояться будете в морге». Разговаривает чётко, без сантиментов. Каждое слово — отточено, как разрез по линиям Лангера.       Бёра просканировала девушку взглядом с ног до головы, как рентген, останавливаясь на худощавом личике. Та смотрела в пол, гипнотизируя мелкие соринки, ещё не убранные санитаркой — милой тётушкой Кан, приносившей им в каждую свою смену угощение — безумно вкусный, самолично испечённый черничный пирог.       — Посмотри мне в глаза, — попросила Бёра, хотя это больше было похоже на приказ. Чего только от мужа-военного не набралась за почти десять лет замужества. — Если ты не выдерживаешь взгляд — не выдержишь и скальпель, — надавила она, и девушка тут же вскинула голову, смотря в чёрные, как бесконечный океан, глаза, сжимая в руках шуршащие документы, вероятно, чтобы она их подписала.       — Простите, доктор Чон, я просто даже не могла представить, что вас назначат именно моим наставником. Я очень много о вас слышала… — прошелестела та, но замолчала, стоило Бёре вскинуть руку. Она эти слова слышала каждые три месяца, когда ей назначали под крыло нового ординатора.       Бёра поднялась с удобного нагретого местечка, так босой и пройдясь к столешнице в углу кабинета, на которой стояла кофемашина. Подставив стаканчик, на котором всё ещё виднелся отпечаток её накрашенных со вчерашнего утра губ, нажала на нужную кнопку. Бёра, услышав размеренное жужжание машинки, обернулась и оперлась на руки сзади, снова смотря на девушку.       — Каково твоё имя? — поинтересовалась Бёра. Её голос был ровным и резким, окутывая, как мороз.       — Хан Гиён, — тут же отозвалась девушка.       — Значит так, Гиён, с этого дня на все вызовы и операции ты ходишь вместе со мной. Всякие нелепые слухи не поддерживаешь и не разносишь. Если что-то интересует, спрашиваешь лично у меня и ни у кого больше. И…       — Э, а как же я? — громко возмутился Юнги, прерывая девушку. Бёра, не обратив на него никакого внимания, продолжила:       — И тем более у доктора Мина.       — Тогда можно спросить? — прикусывая нижнюю губу, всё же решила та попытать удачу. Бёра кивнула, давая согласие на любопытство новенькой. Она даже прекрасно знала, о чём та хочет спросить — каждый раз ничего не меняется. — Говорят, что на своей первой операции вы, будучи такой же практиканткой, как я, нашли разорванную артерию сквозь кровотечение и зажали её прямо пальцами… — набрав в лёгкие побольше воздуха, с воодушевлением в голосе заговорила та. Юнги выдал мученический стон — слухи о легендарных способностях его коллеги всё никак не утихали и начинали раздражать. Он и представить не мог, как сама Бёра устала рассказывать каждому новенькому одно и то же, что считала своим обычным обязательством — она просто спасала жизнь так, как могла.       — Всё верно, — подтвердила Бёра, забирая кофе и вновь садясь на диван, кивая Гиён на кресло по левую сторону. Та тут же поспешила его занять. — Мне было двадцать, когда я, как и ты, пришла в эту больницу ординатором по направлению абдоминальной хирургии. Моим наставником назначили доктора Чхве, которого тогда все считали немного чокнутым. Я тоже изначально так подумала, — усмехнулась Бёра, вспоминая те времена. — Иначе кто в здравом уме на серьёзную операцию по разрыву печени и селезёнки главным ассистентом возьмёт только пришедшего недавно практиканта? Пусть я и была довольно способной, видя целую картину не утешающего положения пациента, я застыла, — Гиён впечатлённо расширила глаза и наклонилась корпусом вперёд, вслушиваясь в каждый произнесённый звук. — Тогда доктор Чхве сказал мне, что я — единственная надежда пациента. Я иду наперегонки со смертью, и я должна быть быстрее. Кровотечение всё разрасталось, и мы не могли понять, почему, потому что сами органы уже были зашиты. Как оказалось, была задета маленькая артерия, которую я заметила быстрее всех и мгновенно закрыла разрыв пальцами, ну а потом зашила. После этого все начали об этом говорить, — закончив рассказ, Бёра хлопнула себя по коленям, следом вытягивая из кармана телефон, проверяя сообщения — от Чонгука всё ещё никаких новостей. Она напряжённо вздохнула, пропуская мимо все восторженные комментарии Гиён.       — Код синий, палата тридцать восемь! Повторяю: код синий, палата тридцать восемь! — громко прозвучало на всё отделение хирургии. Стоило только Бёре услышать данное оповещение, она мигом обулась и вылетела пулей из ординаторской. Гиён, вскакивая следом, застыла посредине кабинета, не зная, что ей делать, топчась на месте.       — Чего стоишь? Беги за наставницей! — подсказал ей Юнги, качая головой на эту молодёжь. Гиён взволновано закивала болванчиком и побежала следом в попытке сориентироваться, куда именно ей надо, потому что Бёры и след простыл уже — не прошло и тридцати секунд.       Бёра влетела в палату, словно снаряд, прорвав оборону из испуганных медсестёр. Те отчаянно пытались спасти пациента — одного из тех, кого она оперировала прошлой ночью. Не теряя ни секунды, она вскочила на край койки, схватила ножницы с ближайшей тумбы и в один рывок разрезала медицинскую рубашку, открывая грудную клетку.       Мониторы визжали тревожно: линия на экране была пугающе прямой.       — Сколько времени? — бросила она через плечо.       — Три минуты! — откликнулась медсестра, готовя шприц с эпинефрином.       Из угла палаты, затаив дыхание, за действиями Бёры наблюдала прибежавшая Гиён — глаза той широко раскрыты, а пальцы сжаты в кулаки от нервов. Она впервые видела, как в реальности спасали человека при остановке сердца.       — Дефибриллятор! — рявкнула Бёра. Прибор моментально оказался рядом. Медсестра выдавила порцию геля на электроды, подала ей заряженные пластины. — Заряд: двести джоулей. Всем отойти! — в голосе звучала команда, не терпящая колебаний.       Электроды прижались к груди. Разряд. Тело пациента выгнулось. Пауза. Ещё один раз. И ещё. И вдруг — резкий, дрожащий звук на мониторе. Сердце вернулось. Билось. Бёра выдохнула резко, словно только что вынырнула из морской глубины. Опустила руки, передала прибор, сделала шаг назад, едва удержав равновесие — ноги подкосились. На лице — напряжение, стиснутая боль и наконец — облегчение.       В палате воцарилась хрупкая тишина — та, что бывает только после грома. Линия на мониторе больше не была прямой. Она колебалась, как струна, указывая на то, что жизнь снова зацепилась за тело. Пусть слабо, но цепко.       Бёра сделала несколько шагов назад и прислонилась спиной к стене, опираясь на ту, чувствуя, как ноют пальцы от непрямого массажа и дрожат колени от напряжения. На губах — вкус металла. То ли адреналин, то ли собственная кровь от случайно прикушенной губы. Всё слилось в одно. Она боролась за этого пациента больше четырёх часов ночью и вот снова.       — Он дышит… — прошептала одна из медсестёр.       Гиён медленно подошла ближе, словно боялась спугнуть тишину. Её глаза метались между монитором, бледным лицом пациента и Бёрой. На секунду Бёра выглядела до ужаса уставшей, почти хрупкой — как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет.       — Вы спасли его, — тихо сказала Гиён, — как вы… успеваете всё это чувствовать и при этом не теряться? — казалось, вопрос до ужаса ироничный и риторический, но Бёра воспринимала всё буквально. Женщина чуть улыбнулась, не отрывая взгляда от груди пациента, что медленно поднималась под действием аппарата ИВЛ.       — Всё просто: я не чувствую, — проговорила она почти себе под нос. — Пока не закончу.       И только тогда, когда медсестра отключила дефибриллятор, когда всё необходимое уже было сделано, в её глазах отразилось то, что она держала внутри всё это время: страх потерять, вина за возможность ошибки и облегчение, которое накрыло, как волна. Гиён подошла ближе и боязно, но не менее восхищённо на неё взглянула. Не как младшая, а как человек, ставший свидетелем чуда.        — Это было красиво, — сказала она просто. — Жутко, но красиво, — выдохнула та.       — Это была просто работа, — отозвалась Бёра, голос даже не дрогнул. — Просто сердце, которое не имело права остановиться, — добавила, а после вышла из палаты, оставляя дальнейшее на медсестёр, знающих, что делать дальше.       Пару шагов по коридору прошли в тишине. Уже через минуту послышался тихий бег, а из-за поворота выбежала медсестра Чхон из регистратуры. В её взгляде были шок и страх. На глазах стояли еле сдерживаемые слёзы. Она мгновенно оказалась перед остановившейся Бёрой, тяжело дыша.       — Доктор Чон, там… — она вся дрожала, не в силах договорить то, что хотела. — Там…там…       — Скажи уже, что случилось, — строго проговорила Бёра. Девушка набрала в лёгкие побольше воздуха, собравшись с силами, но не успела — двери в отделение с грохотом открылись, являя взору медбратьев, которые на каталке со всей возможной скоростью везли окровавленного мужчину. И чем ближе они оказывались, тем сильнее у Бёры застывало сердце.       Ей казалось, что от усталости у неё начались галлюцинации. Иначе она не могла понять, почему видела на каталке своего мужа.       Как только каталка подъехала ближе, Бёра вцепилась в неё руками так, что аж пальцы побелели. Она полными ужаса глазами посмотрела на бледное лицо Чонгука с пересохшими и утратившими цвет губами, а после окинула быстрым взглядом его тело. Оно было изрезано острыми осколками. Камуфляжная форма изорвалась и пропиталась кровью. Кровь стекала с тела и крупными каплями падала на пол.       — Что произошло?! — подняв отчаянный взгляд на мужчин, срываясь, спросила она с нотками приближающейся истерики.       — Он спасал детей из горящего здания неподалёку… — начал один из медбратьев торопливо. — До приезда пожарных. Случился взрыв… осколки… Один, кажется, задел печёночную артерию. Внутреннее кровотечение, давление падает…       — Срочно в операционную! — перебив мужчину, крикнула Бёра.       — Но, доктор Чон, вы же его жена, вам нельзя… — робко напомнила медсестра Чхон.       — Я сказала: срочно в операционную! — рявкнула Бёра, прервав бессмысленную болтовню медсестры. Гиён только шокировано наблюдала за происходящим, не веря в то, что происходило в первые часы её пребывания в больнице. Те превратились в кошмар. — Позовите доктора Мина, будет ассистировать, и доктора Пака — анестезиолога. Через пять минут начинаем, — скомандовала Бёра, подавляя панику.       Все тут же разбежались, и Чонгука повезли в первую свободную операционную. Бёра побежала готовиться. Сейчас она должна прийти в себя и спасти мужа, а после можно будет и расплакаться.       Бёра вошла в предоперационную, и автоматизм действий включился, как в сотнях предыдущих операциях. Только теперь — это не был просто пациент. Это был её Чонгук.       Она сняла белый халат, аккуратно повесив его на крючок, и села на табурет — протирать руки. Горячая вода обжигала кожу, но ей было всё равно. Движения — чёткие, отточенные: сначала кисти, затем предплечья, по локоть. Мыло, щётка, каждая складка, каждый миллиметр кожи. Она знала, что стерильность — это жизнь. Сейчас особенно.       Сердце бешено стучало, но пальцы не дрожали — привычка брала верх. Она вытерлась стерильным полотенцем, как учил наставник Чхве много лет назад: по одному полотенцу на каждую руку, сверху вниз, не касаясь уже чистой кожи.       Следующий шаг — стерильный халат. Ассистентка помогла ей надеть его, потом — перчатки, по технике закрытого способа. Правая — плотнее, левая — чуть туже на пальцах. Всё как всегда, но в голове шумело.       Она глубоко вдохнула. Ещё один. Ещё. Страх на секунду отступил.       — Давление у пациента падает, — сообщил Чимин, проверяя монитор. Бёра кивнула. Говорить было трудно.       — Начинаем через минуту, — голос её прозвучал ровно, почти безэмоционально. Только взгляд выдавал — взгляд, полный боли и решимости.       В операционной уже стояли ассистенты, медсёстры у столиков с инструментами. Свет софитов ударил в глаза, но Бёра даже не моргнула. Её мир сузился до операционного поля. До живота Чонгука, откуда, возможно, медленно вытекала его жизнь.       Она сделала шаг вперёд и взглянула на анестезиолога.       — Готов? — поинтересовалась Бёра.       — Готов, наркоз стабильный, — оповестил Пак, позволяя начинать операцию. Бёра перевела взгляд на ассистента.       — Скальпель, — строго, холодно и собрано.       Операция началась.       Окровавленные салфетки сменялись одна за другой. Печень Чонгука была изрешечена, и один из осколков задел артерию — Бёра это подтвердила сразу, как только вскрыла брюшную полость. Из раны хлестала кровь. Слишком много.       — Гемоглобин падает, давление — тоже, — произнёс Чимин, глядя на монитор. — Нам срочно нужно переливание, — настоятельно взглянул на одну из медсестёр, контролирующих проступание крови.       — Где кровь?! — не отрываясь от операционного поля, крикнула Бёра.       — Это был последний пакет. После ночных операций всё закончилось. Баки с донорской кровью всё ещё в пути! Они застряли в пробке из-за аварии на мосту Ханган. У нас нет запаса его группы! — быстро протараторила девушка, бегая взглядом по ведущим операцию врачам.       Мир на миг остановился. Бёра оцепенела и, прикрыв глаза, стиснула зубы.       — У него первая положительная, как у меня, — сказала она спокойно, хотя голос предательски дрогнул. — Подключайте меня, — ровным тоном, произнесла Бёра, не на секунду не останавливаясь.       — Бёра, — настороженно проговорил Юнги, зашивая задетую селезёнку.       — Доктор Чон, вы не можете… вы оперируете! Это опасно! — всполошились все вокруг.       — Подключайте! — выкрикнула она, бросив резкий взгляд на протестующих. — У нас нет на это времени, он теряет его каждую секунду! — в её глазах была чистая непоколебимость — никто больше не посмел перечить ведущему хирургу.       Пока медсестра лихорадочно устанавливала систему автопереливания, Бёра, едва глядя, протянула руку. Катетер вошёл в вену, и из её тела в его начала течь жизнь. Аккуратно продолжая делать своё дело, она, сосредоточившись, добралась до нужного кровотока и, не дожидаясь от медлительной от шока медсестры зажима, пальцами зажала разорванную артерию, откуда хлестала кровь. Это был единственный способ выиграть время. Руки начали неметь, но она держалась.       Юнги переключился на то, чтобы улучшить видимость, взяв в руки аспиратор, за что Бёра ему коротко благодарно улыбнулась. Порой ей казалось, что Юнги в операционной — её ангел-хранитель.       — Щипцы, — голос был хриплым. — Зажим. Быстро, — она наложила его сразу же, едва ли не вырвав из рук ассистента, потом ещё один. — Шовный материал, — и тут же она начала зашивать артерию. Аккуратно и быстро. Каждый стежок был борьбой с дрожью и темнотой, которая всё плотнее сгущалась в голове.       Последний узел. Зажим снят. Кровь перестала хлестать.       — Он стабилизируется, — сказал Чимин удивлённо. — Давление выравнивается, — в его словах была слышна радостная улыбка.       Но она уже почти не слышала. По щеке побежала одинокая слеза.       — Я закончу, Бёра, тут ничего сложного. Иди, отдохни, — заботливо проговорил Юнги, и Бёра со вздохом кивнула.       Она сделал шаг назад, медленно стянула перчатки и после мигом вышла. В смотровой за плотным стеклом стояла всё это время наблюдающая за сложной операцией Гиён, которая взволновано кусая губы. Она не решилась войти внутрь, несмотря на указание Бёры. Как-никак, как бы это грубо ни звучало, на операционном столе не был какой-то безликий человек, там был муж хирурга.       Бёра остановилась, пытаясь прийти в себя. Только сейчас она почувствовала, как напряжённая спираль внутри выровнялась. Она переживала больше, чем думала. Дыхание стало поверхностным и тяжёлым.       — Доктор Чон, всё с вами хорошо? — заметив её состояние, обеспокоенно спросила подошедшая Гиён. Она едва успела подхватить внезапно ослабшую, потерявшую сознание девушку. — Чёрт, — прошелестела Гиён, зовя на помощь.

* * *

      Бёра открыла глаза, устремляя взгляд в белый потолок. Она коротко промычала от того, как затекли мышцы, и ловко поднялась, коротко осматривая помещение. Она была в одной из палат, к руке была подключена капельница. Бёра бросила взгляд на бутылочки и вздохнула — обычный физраствор с витаминным комплексом. Послышался шум у дверей, внутрь вошёл шаркающий Юнги.       — Наконец-то ты пришла в себя, кобра. Напугала нас всех, — усмехнулся мужчина, присаживаясь на стул рядом с койкой.       — Как Чонгук? — не церемонясь, поинтересовалась Бёра. Юнги вздохнул гиперболизировано и закачал головой, облизывая губы — чего ещё от неё сейчас можно было ожидать.       — Всё с ним хорошо. Когда отошёл наркоза, проснулся ненадолго, но потом снова уснул, — всё же успокоил тот. Бёра потянулся к руке, чтобы вытянуть иглу и проведать мужа, но Юнги остановил, ловя на себе непонимающий взгляд подруги. — Пусть докапает, там несчастных двести миллилитров осталось, — настоятельно проговорил тот. Было видно, что он хотел что-то сказать, но не решался, и Бёра, опустив руки, вперилась в него цепким взглядом, ожидая. — Есть новость, которая непременно поставит твоего мужа на ноги быстрее, — улыбнулся тот.       — О чём ты? — недоумённо спросила девушка.       — Проверили дважды, чтобы уж наверняка. Это не ошибка, — сказал он, кажется, даже волнуясь немного. — Иногда наука ошибается. Или чудо выбирает момент, — продолжал мужчина, и Бёра нетерпеливо заёрзала на кушетке, начиная переживать.       — Ты начинаешь меня нервировать, говори уже, — напряжённо поторопила та его.       — Ты беременна! — выпалил Юнги.       Бёра не сразу поняла, что только что услышала. Слова повисли в воздухе, как комариный звон — назойливый, нереальный. Она моргнула, глядя на друга в упор, будто он говорил на чужом языке.       Юнги знал, как сильно они с Чоном хотели и пытались завести ребёнка, но тщательное обследование обоих привело к неутешительному диагнозу — бесплодие девушки. Первое время Юнги не узнавал свою подругу — она жила в операционной, а когда ей настоятельно рекомендовали пойти домой — шла в неотложку. Единственным утешением для Бёры была поддержка Чонгука, который искренне ей говорил, что ничего не изменит его чувств к ней. Когда она смирилась, всё вернулось на круги своя, но тот маленький огонёк надежды навсегда потух в её глазах.       — Что?.. — выдохнула она, и голос её был почти беззвучным. — Но шесть лет назад мне сказали, что я не смогу…       — Я знаю. Но теперь ты — можешь, — мягко сказал он, радуясь за подругу.       Тишина. Оглушительная, словно от взрыва. Взрыва чувств. Только капельница медленно и тихо щёлкала — кап… кап… кап… как отсчёт к новой жизни. Бёра поднялась, пошатнувшись — ноги с трудом слушались. Она положила ладони на живот — машинально, неосознанно. И впервые за долгие годы в груди что-то дрогнуло.       Надежда.       — Я хочу к Чонгуку. В какую палату его определили? — поинтересовалась Бёра, и стоило услышать номер, сняла закончившуюся капельницу, ступая в нужном направлении.       Над Чонгуком кружила ответственная медсестра Чхон, меняя капельницу с новыми препаратами инфузионной терапии и, в общем, проверяя состояние мужчины. Стоило ей заметить девушку, она улыбнулась, оповещая об очень хороших результатах анализов, и поспешила оставить их наедине, не забыв поздравить с будущим пополнении, стоя в дверях. Кажется, уже вся больница в курсе.       Судя по времени, с момента операции прошло чуть больше четырёх часов — наверняка скоро приедут его родители, беспокойство которых ей предстоит унять. Чон Богён ещё около шести лет назад ушёл со своей должности, и его заменил Чонгук, который как раз дослужился до звания генерала, и уехал вместе с женой Чон Асоль на остров Чеджу, решая наконец-то отдохнуть от обязанностей.       Бёра подошла ближе к мужу и села на койку около его бедра. Сразу же взяла его за большую шершавую ладонь всю в мозолях от постоянных тренировок, начиная ласково поглаживать. Приборы тихо пищали, не показывая никаких отклонений, и девушка расслабленно выдохнула. Лицо Чонгука было умиротворённым и спокойным, несмотря на ссадину на лбу. Бёра улыбнулась, протягивая руку, и аккуратно коснулась пальцем его переносицы, поглаживая прямо к кончику носа, на котором была едва заметная маленькая родинка. После прошлась по бровям и огладила щёки с точёными скулами.       Она опустила руку ему на грудь, ловя вместе с размеренным движением грудной клетки стук его сердца. Оно билось. Неровно, но билось. Это был её самый сложный пациент. И её любимый человек.       На глазах выступили слезы, делая их стеклянными и ещё чернее, чем обычно. Бёра — хирург, блестящий профессионал, девушка с холодной головой — сейчас была просто сломленной маленькой девочкой. Те часы в операционной, когда она держала его артерию между пальцами, не давая крови утечь вместе с жизнью, отпечатались в её памяти навсегда. Сколько раз наставник Чхве говорил ей никогда не оперировать близких. Но выбора не было. Она знала: никто, никто, кроме неё, не справился бы.       Слеза скатилась по её щеке и впиталась в простыню.       Сейчас её пальцы слегка дрожали. Руки, которыми она спасала жизни десятки раз, были беспомощными. Внутри неё бушевал хаос — вина, страх, облегчение, любовь. Она вспоминала каждый шов, каждое своё решение, каждое мгновение, когда он мог умереть.       Поток этих нерадостных мыслей прервал просыпающийся Чонгук, который сжал её ладонь в своей. Бёра тут же вскинула голову, сталкиваясь взглядом с его. Его глаза ещё немного затуманенные сном, но в них — сразу тепло, узнавание и… лёгкая, нахальная искорка.       — Ну что, доктор, спасли самого трудного пациента в своей практике? — хрипло, но с явной попыткой пошутить произнёс Чонгук.       — Ты даже на грани жизни и смерти не мог не прицепиться, да? — она тихо фыркнула сквозь остатки слёз.       — Ну а как иначе? — он попытался улыбнуться, уголок губ едва заметно дёрнулся. — У меня был самый красивый хирург в мире. Я просто не мог умереть под его ножом. Гордыня не позволила, — прищурившись, прошептал Чонгук, словно это было тайной.       — Гордыня? — приподняла бровь Бёра. — А не инстинкт самосохранения? — улыбнулась девушка, радуясь, что её Чонгук вернулся. Игривый и безрассудный.       — Инстинкт, может быть, только ради тебя и твоих нервов сработал бы раньше, если бы мне сказали «в тебя влетят чёртовы осколки, когда ты вот-вот выйдешь из горящего здания», — фыркнул тот, уж очень бодро закатив глаза. — А это уже чисто ты. Ты — моя система жизнеобеспечения, — любовно закончил тот, наверняка прилагая усилия, чтобы поднять её руку к губам и оставить на тыльной стороне поцелуй.       — Если такие речи выдаёшь — значит, жить будешь, — она покачала головой и усмехнулась. Он никогда не изменится. И не надо. Она Чонгука любит таким.       — А если я начну флиртовать с лечащим врачом? Это ускорит выписку? — дёрнув бровью в нетерпении, спросил мужчина.       — Попробуй — и переведу тебя под руководство Мин Юнги. Он будет явно пожёстче, чем я, — Чонгук в ответ слабо рассмеялся — хрипло, но искренне.       — Всё, сдаюсь, — кинул мужчина. — Буду вести себя хорошо. Хотя бы до завтра, — добавил тот по-ребячески, так и не скажешь, что в этом году стукнет тридцать пять. Бёра наклонилась, коснувшись губами его лба.       — У меня есть новость, — улыбнулась девушка, закусив губу. Она не стала терроризировать Чонгука молчанием, поэтому тихо проговорила, словно боялась спугнуть момент: — Я беременна. Это настоящее чудо, Чонгук. Они тогда ошиблись.       Мужчина замер. Сначала ничего не сказал, только смотрел на неё, будто не веря услышанному. Он перевёл взгляд на её живот, будто пытаясь что-то просмотреть. Потом слабо, но широко улыбнулся.       — Ты… правда?.. — прошептал он.       — Правда, — кивнула она. Чонгук потянулся к ней обеими руками неуклюже, но с такой нежностью, что сердце Бёры сжалось от счастья. Она склонилась к нему, и он прижал её к себе, как мог. Через боль, но ему было плевать.       — Тогда… мне точно стоит выкарабкаться отсюда как можно быстрее, — хрипло произнёс он, — я должен быть рядом с вами.       — Обязательно, — Бёра прикрыла глаза в наслаждении. Ничего не может быть лучше, чем находиться в объятьях своего любимого мужа.       В двери постучали, заставив их оторваться друг от друга, внутрь зашли супруги Чон. Оба выглядели уставшими, но стали обрадованными — в их глазах читалась искренняя тревога, сменившаяся тихой радостью при виде Чонгука в сознании. Они остановились у края койки, обмениваясь короткими взглядами с Бёрой. Атмосфера наполнилась спокойствием и благодарностью — без слов, только присутствием.       Дни не шли, а летели. Чонгуку становилось лучше, и Бёра не могла этому нарадоваться. Каждую свободную минуту спешила провести с ним. С довольной улыбкой смотрела, как он уплетал приготовленную ею еду, как начинал вставать и ходить по палате, сетуя на то, что хочет поскорее выписаться — его же на работе, вообще-то, подчинённые ждут, и терроризировал медсестёр, без конца прося помочь устроить романтичное свидание для жены прямо тут.       Она смеялась, пока, войдя одним вечером в палату, не поняла — у него получилось.       Комната была преображена: на тумбочке стояли цветы — её любимые ромашки в стеклянной вазе, вместо больничного режущего глаза света горела мягкая подсветка от настольной лампы, а на подносе — два аккуратно сервированных бокса с ужином и пластиковые бокалы с виноградным соком. Чонгук сидел на койке в чистой больничной пижаме, с дьявольской улыбкой и бумажной розой в руках.       Сердце Бёры затрепетало. Он всё-таки провернул это безумие, несмотря на слабость, капельницы и строгих сестёр. И всё ради неё. Она не сдержала улыбки, смахнула ладонью с лица немного растрёпанные после очередной операции волосы и молча подошла, садясь рядом. Он не сказал ни слова — просто протянул ей розу с лукавыми искорками в глазах.       — Ты неисправим, — усмехнулась ласково Бёра, принимая презент, прокручивая между пальцев. Красиво. Чонгук был мастером на все руки. Он частенько делал различные фигурки из бумаги, украшая ими дом и рабочее место. Бёра порой некоторые для закладок в своих записях и книгах использовала — и удобно, и частичка любимого человека часто на глазах.       — За это ты меня и любишь, разве нет? — самодовольно поинтересовался мужчина.       — Я люблю тебя просто за то, что ты есть, — ответила девушка, подбираясь под бок Чонгука, который её сразу же крепко приобнял. Швы уже почти не болели спустя целый месяц, но Бёра всё равно ворчала на чрезмерную активность и неосторожность. — Осторожно, — тут же вскинулась она, но Чонгук не позволил отстраниться, прижав ещё крепче. Бёра возмущённо посмотрела на него снизу вверх, но Чонгук не спешил реагировать, сдерживая улыбку.       — Я в порядке. Мне сказали, что лучший способ восстановиться — это положительные эмоции, — он подмигнул. — А ты — главная причина этих эмоций.       — И кто только сказал тебе такую глупость? — улыбнулась она, медленно проводя рукой по его груди. — Надо будет этому человеку пересмотреть стандарты лечения.       — Пусть пересматривает, — он втянул носом её запах, словно хотел запомнить каждую нотку. — А нам лучше сразу начать интенсивную терапию. У меня… рецидив по тебе.       — А побочные эффекты тебя не смущают? — мягко прошептала она, наклоняясь к его губам, чувствуя, как его сердце начинает биться чаще.       — Только если это тахикардия и потеря самообладания, — прошептал он в ответ. — И то — вполне приемлемо, — вскинулся вдруг тот. — Тебе не о чем волноваться и менять ход терапии, — Бёра рассмеялась, опустив лоб к его лбу.       — Ты ужасен. Но, чёрт возьми… я тебя люблю, — замотала головой та, смотря в его глаза.       — Доктор, вы слишком эмоционально вовлечены в процесс. Я обязан вас поцеловать, — прозвучало слишком томно для того, чтобы Бёра смогла отказать. Она и сама безумно соскучилась за это время, слишком беспокоясь при каждом его лишнем движении, тем самым не давая Чонгуку порой даже свободно вздохнуть. Он не жаловался, принимал её заботу и переживания, снова и снова её успокаивая. Сейчас можно было немного попустить контроль.       Бёра сама потянулась навстречу. Она положила ладони на его скулы и ласково коснулась его губ, чувствуя, как хватка мужчины на талии усилилась. Они неспешно, трепетно и нежно касались губ друг друга, пока Чонгук довольно быстро не перехватил инициативу. Он аккуратно раскрыл её губы и толкнулся внутрь языком, углубляя поцелуй. По венам текло нестерпимое желание быть ближе, как можно крепче обнять, сильнее прижать к себе ближе, глубже поцеловать и приласкать.       Чонгук не спеша опустил Бёру на постель, сам нависнув следом. Девушка обняла его за шею, требовательно прижимая ещё ближе, склоняя голову вбок, чтобы было удобнее. Поцелуй стал куда более мокрым и нетерпеливым. Внутри всё пылало.       — Чонгук, а если кто-то войдёт? — с трудом отстранившись, гулко сглатывая, спросила Бёра.       — Это же свидание мужа и жены, милая, они не глупые, — хмыкнул Чонгук, оставляя поцелуи по всему её лицу, постепенно спускаясь ниже. — Но тебе всё равно придётся быть тише, — сытым котом промурчав, протянул мужчина.       Бёра хотела что-то возразить, но дыхание сбилось, когда его губы коснулись её шеи — горячие, жадные, будто он заново учился чувствовать. Его руки скользнули под её тонкую кофту, находя кожу, знакомую и долгожданную. Она выгнулась навстречу, пальцы сжались в его волосах.       Тихие вздохи заполонили пространство. Спустя долгое время было очень приятно чувствовать прикосновения друг друга. Кожа в местах соприкосновения горела огнём. Накалялась, из-за чего даже воздух вокруг них стал гораздо горячее, едва ли не начинал искриться.       Чонгук медленно, без спешки избавлял свою любимую супругу от одежды, любовно оглаживая каждым миллиметр её бархатной кожи. Особенно долго задержал пылкое внимание на рёбрах около сердца и животе, который едва ли за этот месяц начал округляться внизу — как-никак, а по результатам недавнего УЗИ их малышу уже четырнадцать недель. Он был очень счастлив каждый раз, наблюдая за тем, как Бёра поглаживала живот и радовалась, что может спокойно работать, не мучаясь токсикозом.       Мужчина под настойчивые стягивания с себя девушкой одежды поднялся, быстро её снимая, чтобы не оставлять разгорячённую Бёру одну надолго. Её дыхание было тяжёлым и прерывистым, а глаза смотрели расфокусировано, неотрывно. Чонгук вернулся быстро, сразу оказываясь быстро и, чтобы не смущать взволнованную Бёру обстановкой вокруг, стянул одеяло и, нависнув над девушкой, накинул его сверху, скрывая их под ним.                    Интимно и сокровенно.       Бёра благодарно улыбнулась, сразу же увлекая Чонгука в поцелуй. Такая забота и замечание малейших деталей её состояния ей была очень приятна. Она медленно провела ладонями от его шеи по широким плечам, вниз по крепким рукам, а следом по накачанной груди.       Она опустилась к слишком хорошо въевшемуся в память шву, который медленно превращался в аккуратный белёсый шрам. Она любовно огладила его, выбивая из Чонгука хриплый стон. Чонгук того не стеснялся, и Бёра была безумно рада этому — он был напоминанием о спасённых жизнях детей и его собственной. Это было больше достижением, коим стоило бы гордиться, а не наоборот.       Чонгук оторвался от её распухших губ, целуя за ухом.       — Вот тебе и покой, и постельный режим, — тихо засмеялась Бёра, чувствуя лёгкую щекотку.       — Мне с тобой спокойно, и я в постели, — тут же отозвался Чонгук, оглаживая руками её влажные бёдра.       — Ага, вот только температуру ты себе ещё не мерил, — с тихим стоном выдохнула Бёра, сжимая руками его плечи.       — Могу измерить одним интересным методом, — он склонился ближе, прикусывая мочку её уха. — Работает точнее градусника, — Чонгук посмотрел ей в лицо, хитро ухмыльнувшись. Бёра не удивилась тонкому намёку, но не успела ничего сказать, почувствовав, как Чонгук сразу же решил проверить всё на практике. Он толкнулся внутрь её нутра осторожно и медленно, стараясь не доставить дискомфорта очень чувствительному сейчас телу.       Он начал двигаться уже через минуту после кивка Бёра, которая опоясала его торс ногами, скрестив руки на пояснице. Чонгук сразу же коснулся губами её. Он безумно обожал целовать жену. Если бы мог бы, то делал бы это стуками напролёт. И она не возражала, всегда отвечала с той же пылкостью. Всё потому что Бёра любила его поцелуи не меньше.       Вздохи и стоны чередовались друг с другом, перебиваясь шлепками тел. С каждой минутой движения становились всё резче и хаотичнее. Бёра немного ездила по постели взад-вперёд вслед за его толчками. Вся её спина была мокрая, сбивая влажное постельное бельё в комок под ней. По Чонгуковому лбу и шее так же скатывались одинокие капли пота, которые Бёра собирала пальцами и губами.       В один момент Бёра почувствовала, как её и без того дрожащее тело задрожало пуще прежнего и по нему побежали неконтролируемые мурашки. Она вся на мгновенье сжалась, принося Чонгуку особое наслаждение, и в одно мгновенье расслабилась. Уже через минуту он кончил следом, аккуратно выходя из её тела и тесно ложась рядом. Он тут же расцеловал её румяные щёки и прижал ближе, давая время восстановить дыхание.       — Ну что, доктор, по ощущениям, ваш пациент идёт на поправку? — лениво пробормотал Чонгук, чувствуя, как Бёра ложится удобнее, устраивая голову на его плече, а одну ногу закинула на его бедро, обнимая рукой за талию.       — Пациент вёл себя неприлично, но, надо признать, очень выносливо, — ответила она, чуть усмехнувшись. — Возможно, потребуется повторная терапия, — наигранно задумчиво проговорила Бёра.       — Срочно, — он повернулся к ней лицом. — Я чувствую, как симптомы возвращаются. Особенно в районе сердца, — девушка постучала пальцем по его груди.       — Это тахикардия. Бывает при переизбытке поцелуев, — врачебным тоном диагностировала та.       — Знаешь, я бы не стал лечиться в этом случае, — тут же сказал мужчина, и она тихо засмеялась, поцеловав его в щёку.       — Боюсь, ты уже безнадёжен, — усмехнулась Бёра. Она подняла на него глаза. В них всё ещё блестело озорство, но уже с тёплой, уютной нежностью.       — Да, я полностью и бесповоротно влюблён. Симптомы не отпускают, — согласился тот.       — Ладно, — вздохнула девушка. — Оставим пациента под наблюдением. На ночь. И на все последующие.       — Лучше бы под одним одеялом, — подмигнул он. — Но у нас ещё поздний ужин.       Бёра не стала отвечать, она с улыбкой на лице коснулась его губ в бессчётный раз. Ласково, нежно, трепетно и слегка игриво. Так, какой была их любовь — настоящей, живой, с легким налётом безрассудства.       Бёра наконец-то почувствовала, как тревожность, поселившаяся у неё внутри с момента, как она увидела Чонгука на каталке в крови, отступала. Он рядом и он живой. У них будет ребёнок, судя по всему, мальчик. И она спасла его, как каждый день он спасает её. Жизнь продолжается.