Запах её кожи

Время перестало быть линейным. Оно превратилось в густую, тягучую субстанцию, похожую на остывающий гудрон, в котором я увязла по горло. Первые дни в новой квартире напоминали кому. Это было пространство, лишенное жизни: тридцать два квадратных метра чужого отчаяния на пятом этаже панельного дома. Обои здесь были цвета несвежей горчицы, местами отходившие от стен, словно старая кожа после ожога. Мебель пахла пылью и чужими ссорами. Кран на кухне подтекал, отсчитывая секунды моей новой реальности: кап, кап, кап. Этот звук стал метрономом моего безумия. Я не жила. Я существовала в режиме ожидания, от одной разрешённой встречи до другой. Он выдавал мне дочь дозировано. Как тюремщик выдаёт заключённому прогулку — строго по часам, под надзором, с негласным запретом на радость. Наши встречи проходили в людных, шумных местах: торговых центрах, детских площадках, сетевых кафе. Он знал, что делает. В тишине парка я могла бы поговорить с ней по душам, могла бы обнять и заплакать. В шуме фудкорта это было невозможно. В первую субботу он привез её к входу в молл. Я стояла там за двадцать минут до назначенного времени, дрожа не от холода, а от электрического напряжения, бьющего по нервам. Когда его чёрный внедорожник затормозил у бордюра, моё сердце ударилось о рёбра так сильно, что перехватило дыхание. Стекло опустилось. Соня сидела сзади. Она не улыбнулась. — Два часа, — бросил он, не глядя на меня. — В 16:00 на этом же месте. Опоздаешь на минуту — в следующий раз увидишь её через месяц. — Я поняла. Соня выбралась из машины медленно, неохотно. На ней было новое пальто — дорогое, бежевое, совсем непрактичное для ребёнка. Не то, что мы покупали вместе. Это была одежда маленькой леди, куклы, которую нельзя пачкать. — Привет, милая, — я шагнула к ней, протягивая руки, готовая подхватить, закружить, вдохнуть запах её волос. Она отступила. Едва заметно, на полшага, но этот жест воздвиг между нами стену толщиной в километр. — Привет, мам, — сказала она тихо. — Пойдём? Я знаю тут одно место, там делают те самые вафли… — Ладно. Мы сидели за липким столиком. Я говорила без умолку, пытаясь заполнить тишину словами, улыбками, вопросами. Я чувствовала себя аниматором на неудачном празднике. — Как в школе? Что вы рисовали? Ты всё ещё дружишь с Машей? Соня ковыряла вилкой вафлю, не поднимая глаз. — Нормально. Рисовали дом. Нет, Маша глупая. — Почему глупая? — Папа сказал, что она плохо на меня влияет. Я замерла. Вилка в моей руке дрогнула. — Папа так сказал? Соня наконец посмотрела на меня. В её глазах, обычно ясных и тёплых, стоял холодный, изучающий блеск. Это был не её взгляд. Это было зеркало, в котором отражался он. — Папа говорит, что нужно выбирать правильное окружение, — отчеканила она, явно повторяя заученную фразу. — Иначе станешь как… — она запнулась, смутилась, опустила глаза. — Как кто, Соня? — Никто. Она не доела. Я не допила кофе. Когда время вышло, и мы вернулись к машине, она села в салон с явным облегчением. Я видела, как он повернулся к ней, что-то спросил с улыбкой, погладил по голове. Она расцвела. Она улыбнулась ему так, как не улыбнулась мне за два часа. Он посмотрел на меня сквозь тонированное стекло. Его губы шевельнулись. Я не слышала слов, но знала их. Ты проиграла. Процесс отчуждения не был взрывом. Это была эрозия. Медленная, неумолимая, как вода, точащая камень. Вторая неделя. Третья. Месяц. Каждая встреча приносила новую порцию яда. — Папа сказал, что ты ушла, потому что тебе с нами скучно. — Папа говорит, что у тебя теперь другая семья. Та тётя, с которой ты живешь. — Папа сказал, что ты забрала деньги, которые мы копили на Диснейленд. Я пыталась оправдываться. — Нет, родная, это не так. Я люблю тебя больше всего на свете. Деньги — это сложно, это взрослые дела… Но как объяснить ребёнку финансовое насилие и раздел имущества? Как объяснить, что «та тётя» — это единственный человек, благодаря которому я ещё не шагнула в окно? Для Сони правда была простой: папа остался в доме, папа покупает игрушки, папа возит в парк. Мама ушла в странную, бедную квартиру, мама вечно плачет, мама слабая. Дети инстинктивно тянутся к силе и стабильности. Он был скалой. Я была зыбучим песком. К концу второго месяца она перестала называть меня «мамочкой». Только «мам». Сухо, функционально. А однажды, когда я попыталась поцеловать её на прощание, она вытерла щеку рукавом. Сразу же. Не стесняясь. В тот день я вернулась домой, сползла по двери на пол и впервые не смогла встать. Физический распад догонял психологический. Я перестала чувствовать вкус еды. Хлеб казался ватой, вода — металлической стружкой. Я похудела на восемь килограммов. Мои джинсы висели на мне мешком, скулы заострились так, что о них можно было порезаться. В зеркале на меня смотрела не Энн. На меня смотрела тень с огромными, воспаленными глазами, обведенными фиолетовыми кругами. Я перестала выходить из дома, кроме как на работу и к Соне. Я брала больничные за свой счёт, ссылаясь на мигрень. Я лежала на матрасе (кровать мы так и не купили), смотрела в потолок и слушала, как шумит холодильник. В голове крутилась одна и та же пластинка. Его голос. «Шлюха». «Ты никому не нужна». «Ты сама все разрушила». Самое страшное было то, что я начала ему верить. Может быть, он прав? Может быть, моя любовь к Кэтрин — это болезнь? Может быть, я действительно чудовище, которое разрушило жизнь собственного ребёнка ради похоти? Эти мысли были как черви. Они копошились в мозгу, пожирая остатки воли. Если бы не Кэтрин, меня бы нашли через пару недель, когда соседи начали бы жаловаться на запах. Кэтрин не ушла. Хотя я гнала её. — Уходи, — шептала я в темноту, когда она ложилась рядом на узкий матрас, пытаясь согреть меня своим теплом. — Я заразная. Я утащу тебя на дно. Тебе не нужно это дерьмо. — Заткнись, — отвечала она спокойно. — Спи. Кэтрин стала моим внешним скелетом. Она вставала на час раньше меня, чтобы сварить кофе и сделать тосты, которые я всё равно не ела. Она гладила мою одежду. Она буквально вытаскивала меня из постели, стаскивала одеяло и вела в ванную. — Вставай, Энн. — Я не могу. — Можешь. Правая нога, левая нога. Вот так. Она мыла меня. Я стояла под струями горячей воды, опустив руки, безвольная, как тряпичная кукла, а она намыливала мочалку и тёрла мою спину, мои плечи, мои ноги. Жёстко, сильно, словно пытаясь стереть с меня этот налет безнадежности. Она видела меня такой, какой не видел никто. Униженной. Раздавленной. Сломленной. И она не отводила взгляд. Я видела, как ей тяжело. Видела, как залегли тени у неё под глазами. Как она курит на балконе одну за одной, глядя на серый город, и её пальцы дрожат. Ей тоже было больно. Ей было больно видеть, во что превратилась женщина, которую она полюбила. Женщина, которая когда-то была яркой, смелой, живой. Но она не уходила. Однажды вечером я нашла её на кухне. Она сидела за ноутбуком, окружённая бумагами. — Что ты делаешь? — спросила я, голос звучал хрипло, как несмазанная петля. — Ищу адвоката, — сказала Кэтрин, не оборачиваясь. — Того, который не побоится твоего мужа. Я продала машину. — Что?.. — я пошатнулась. — Кэт, нет… — Да, Энн. Деньги на счету. Завтра у нас встреча с юристом по семейному праву. Он акула. Дорогой, но он того стоит. — Он уничтожит и тебя, — прошептала я. — Он заберёт у тебя всё. Кэтрин повернулась. Её глаза горели тем самым тёмным огнём, который когда-то привлёк меня. — Пусть попробует. У меня нет ничего, кроме тебя. А тебя я ему не отдам. Даже если мне придётся выгрызать тебя из его глотки по кускам. Перелом случился на третьем месяце. Была среда. День короткого визита. Я ждала у ворот школы. Я принесла подарок — старый фотоальбом, который чудом спасла при переезде. Там были её фотографии с рождения: первые шаги, первое купание, мы вдвоём на море, счастливые, загорелые. Я хотела напомнить ей, что мы были командой. Что мама была рядом всегда. Соня вышла в сопровождении воспитательницы. Увидев меня, она остановилась. — Соня, иди к маме, — подтолкнула её воспитательница. Она подошла. Медленно, глядя в землю. — Привет, солнышко, — я присела на корточки. — Смотри, что я нашла. Помнишь это? Я протянула ей альбом. Она даже не взглянула на страницы. Она отдёрнула руку, будто обложка была горячей. — Папа сказал, не брать у тебя вещи, — прошептала она. — Что? Почему? Это же наши фото… — Он сказал, они могут быть грязными. Что в твоём доме микробы. И что… — она набрала в грудь воздуха, словно собираясь прыгнуть в холодную воду. — Что ты хочешь меня купить подарками, потому что тебе стыдно. Словно ледяная игла вошла прямо в сердце. — Соня… Я никогда… — Я не хочу это! — вдруг выкрикнула она громко, привлекая внимание других родителей. — Не хочу! Забери! Она толкнула альбом. Он упал в грязную осеннюю листву. Раскрылся на странице, где мы с ней задуваем свечи на торте. Грязь тут же начала пропитывать бумагу. Я застыла. Я смотрела на это фото, которое тонуло в слякоти. Из-за угла показался он. Он шёл не спеша, руки в карманах дорогого пальто, на лице — выражение вежливой озабоченности. — Что здесь происходит? — его голос был бархатным, громким, рассчитанным на публику. — Энн, ты опять расстраиваешь ребёнка? — Она… — я попыталась сказать, но голос пропал. — Папа! — Соня бросилась к нему, уткнулась лицом в его ногу. — Я не брала! Я честно не брала! Она оправдывалась перед ним. Она боялась его неодобрения больше, чем хотела моей любви. Он поднял на меня глаза. В них было торжество. Абсолютное, чистое, беспримесное торжество победителя. — Тебе лучше уйти, Энн, — сказал он тихо, чтобы слышала только я. — Видишь? Ты делаешь ей только хуже. Ты токсична. Даже собственная дочь тебя отторгает. Исчезни. Сделай доброе дело. Он взял Соню за руку и повел к машине. Она перешагнула через альбом, даже не оглянувшись. Я осталась стоять на коленях, глядя на грязную страницу, где мы были счастливы. В ту ночь я сломалась окончательно. Я не кричала. Я просто легла на пол в ванной, свернувшись в позу эмбриона, и закрыла глаза. Мне казалось, что если я перестану дышать, боль уйдет. Я чувствовала, как тьма обволакивает меня, мягкая, манящая. "Исчезни", — сказал он. И это казалось самым логичным выходом. Зачем мучить Соню? Зачем портить жизнь Кэтрин? Я просто ошибка в уравнении. Кэтрин нашла меня через час. Она не стала поднимать панику. Она села рядом, прямо на холодный кафель, и силой притянула мою голову к себе на колени. — Нет, — сказала она. Жёстко. — Отпусти меня, Кэт… Больно… Слишком больно… — Я знаю. — Она меня ненавидит. Он победил. Я хочу умереть. — Не смей, — Кэтрин схватила меня за лицо, заставляя открыть глаза. Её лицо было близко, искаженное страхом и яростью. — Не смей давать ему этот подарок. Если ты умрешь — он выиграл. Он напишет на твоей могиле «Любимая жена» и будет играть роль безутешного вдовца. А Соне расскажет, что мама была слабой психопаткой, которая бросила её. Ты этого хочешь? Слова падали как пощёчины. — Ты хочешь оставить её с этим монстром навсегда? — продолжала Кэтрин, встряхивая меня. — Чтобы он сделал из неё такую же бесчувственную куклу, как он сам? Чтобы он сломал её, как пытается сломать тебя? Я представила Соню. Через десять лет. Холодную, циничную, ненавидящую весь мир, запертую в золотой клетке его контроля. Внутри меня, где-то под слоями пепла и боли, шевельнулся уголек. Крошечный. Едва заметный. Злость. Не отчаяние, а именно злость. — Нет, — прошептала я. Губы были сухими и потрескавшимися. — Что? — переспросила Кэтрин. — Нет, — сказала я громче. — Я не отдам её. — Тогда вставай, — приказала Кэтрин. — Вставай, чёрт возьми. Мы пойдём спать. А завтра утром мы пойдем к этому чёртовому адвокату. И мы начнем войну. Я поднялась. Ноги дрожали, тело болело, как после избиения. Но я стояла. Кэтрин обняла меня, и впервые за эти месяцы я обняла её в ответ. Не как утопающий хватается за соломинку, а как солдат хватается за товарища. Неделя закончилась давно. Месяцы унижения прошли. Время скорби истекло. Пришло время ненависти. И это было чувство, на котором я могла держаться.