В ритме танца

      Вечерний Париж был прекрасен в своей ночной поре. Огоньки зданий, уличных фонарей и самой красивой в мире достопримечательности — Эйфелевой башни — сделали город словно волшебным. Свет стал Сеной на земле: он разлился по дорогам и паркам широким бесплотным потоком, проводив последних прохожих на улицах и согрев бродячих котов. Луна не была яркой — ее спрятали облака, — но белоснежный лик проглядывался сквозь их пелену.       Лучи светила заливали две фигуры на крыше одного многоэтажного дома.       По металлическому покрытию раздавался стук. Мерный стук — настоящий ритм. Раз-два-три-раз-два. Его отстукивали раздвоенные каблуки, отстукивали острые шпоры, заманчиво поблескивающие золотом в ночи. Ему подпевал шелест меха и хвостообразного подола. Он звучал не только в воздухе, но и в душе.       Фигуры кружились, приникнув друг к другу как можно ближе, в танце. Самом обычном, том, что разучивают в коллеже, чтобы исполнить его с кем-нибудь на выпускном и забыть. Но они не хотели забывать, чтобы моментов рядом друг с другом было еще больше; чтобы вспоминались такие вечера, наполненные светом, с теплотой в груди и легкой ностальгией.        ...Даже если и с ошибками.        — Ой, Марк, ты мне на ногу наступил!        — Прости-прости!       Натаниэль, облаченный в силы своего талисмана, зашипел. Он, правда, нисколечко не разозлился на своего партнера — главное ведь чувства! Ему, как художнику, как тонкой творческой натуре, это всегда было важно. Руки отпустили талию Марка, мягко сжали его ладони в теплой успокаивающей хватке.        — Давай сначала?        Марк прицокнул языком, смущения не стало на его лице. Окрасившиеся янтарем глаза затуманились воспоминаниями.        — Говоришь прямо как месье Беррон на репетициях.        Натаниэль усмехнулся с замечания. Что ж, возможно, сходство и впрямь было.        — А почему же нет? — он наклонился ближе к Ансьелю и расплылся в улыбке. Сказал почти шепотом, кажется, для всего мира, словно кто-то еще бродил в такое позднее время по крышам: — Я думаю, у нас предостаточно времени. И мы можем быть вдвоем столько, сколько захотим — хоть всю вечность. Как в твоих историях.       Может, для Марка эти слова могли показаться слишком легкомысленными, но Натаниэль верил в них всем сердцем. Жаждал повторять все романтические сюжеты их творений, проживать жизнь вместе, поделив ее лишь на них двоих. И танцевать в волшебных костюмах, купаясь в мягком свете, в том числе.        Ансьель ничего не сказал. И не нужно было: то, как загорелись его глаза, как он выдохнул восторженно, двинулся совсем чуть-чуть, но навстречу, и стало ответом.        Значит, сначала.        Рука вновь съехала к чужой талии, аккуратно сжала ее, почти неощутимо. Ладонь соединилась с ладонью, установилась чуть выше плеч. Они потянулись друг к другу как можно ближе, почти смеясь от того, как необычно это ощущалось.        В просторах города свет, он везде — окружает, обволакивает, дарит уже исчезающее с вечера тепло.        Однако куда сильнее грела улыбка на лице человека напротив — милая сердцу, настоящий эталон для мира. В глазах, самых красивых на свете, вдохновляющих на сотни портретов и эскизов, заплясали озорные искорки, потому что происходящее стало напоминать сцену из фильма. Они пытались двигаться изящно, но ведь не являлись актерами, не так ли?        Раз-два-три-раз-два. Раз-два и три.        Двигайся в танце, за ритмом смотри.        Плавно, подобно спокойной реке,        Льются в ночи мои чувства к тебе.       Натаниэль аккуратно повел в сторону, стараясь не отдаляться ни на сантиметр. Чиркнул в мыслях, что нужно будет попробовать нарисовать все это — и пейзаж, и свет, и, главное, их двоих, — приколол, как бабочку к стене. И над Марком постараться сильнее остального, ведь Ансьель заслуживал того, чтобы его изображали на полотнах лучшие художники Парижа. Натаниэль готов был стать одним из них ради него.        Свет вкруг окутал, как райский туман, —       Он нас укроет от страхов и ран.        В танце кружись и прижмись ты ко мне.        Звезды сияют лишь нам в вышине.        Марк посмотрел прямо, пронзительно, словно в ожидании чего-то. Ритм замедлился, но лязг шпор все еще оставался отчетливым в ночной тиши. Натаниэль сглотнул. Расстояние между ними отчего-то начало сокращаться, улыбка медленно сошла с чужого лица. Кажется, Куртцберг догадался... Однако Марк просто крепко прижался головой к груди своего партнера, все еще продолжая двигаться в танце.       Натаниэль не расстроился. Ну, может, совсем чуть-чуть. Ведь с поцелуями или нет, они были связаны духовно в первую очередь, связаны своим миром воображения, творчества и подростковой свободы, по вкусу похожей на ветер. Художник и его писатель. Писатель и его художник.        Хоть и запретными могут быть чувства,        Хоть не дадут нам с тобой развернуться,        Верю: не сможем мы миру так сдаться.        Верь ты со мной и кружись в ритме танца.        На следующий день Натаниэль случайно увидит стихотворение в потрепанной, обклеенной стикерами тетрадке Марка, и с удивлением обнаружит, что оно посвящено их ночному свиданию на крыше. Но пока...        По металлическому покрытию раздавался стук. Мерный стук — настоящий ритм. Раз-два-три-раз-два.