Тишина, в которой есть ты

      Минхо возвращается домой уставший. В квартире — тишина, полумрак, спокойствие. Его не встречают. Можно сказать, что он уже привык. Но сейчас и вправду не хотелось чтобы кто-то с визгами вешался ему на шею и тараторил о том, как прошел его день, какую безделушку хотелось бы прикупить и вообще надо бы сходить куда-нибудь и ещё кучу информации беспрерывно. Нет, Минхо конечно же и такое любил, но сейчас он просто сильно устал и несказанно рад тишине и благодарен за это.       Сняв ботинки, верхнюю одежду и часы, он прошел через гостевую, невольно оглядев ее. Телевизор выключен, в комнате порядок, подушки на диване на своих местах. На столе — несколько забытых книг, но даже те не нарушали идиллию. Шторы раздвинуты и только лишь мягкий свет фонарей пробивается через тюль. Странно.       Минхо направился в ванную, чтобы умыться и смыть с себя остатки дня. Стоя у раковины, он умыл лицо и помыл руки, пытаясь избавить себя от напряжения. Минхо вглядывался в своё отражение в зеркале. Уставший, но в то же время облегчённый — несмотря на усталость, дома всегда было легче дышать.       Наконец, заходит в комнату, тихо, почти не слышно открывая дверь. Шторы приоткрыты. Комната также немного освещена уличными фонарями.       Заходит, прислушивается. Слышит тихое сопение на кровати и губы растягиваются в улыбке.       В темноте сонно раздаётся хриплое «Хён, ты уже пришёл..» и по комнате разносятся звуки шевеления одеяла.       Подходит к шкафу, быстро переодевается в домашнее и скорее спешит в кровать, потому что с нетерпением ждал целый день чтобы затискать Хёнджина в своих объятиях, а сейчас тот ещё и сонный. Ждал, чтобы прижать к себе сонного Хёнджина — самого любимого, самого мягкого и беспомощного в эти минуты. Минхо любил две вещи:             1. Хёнджина.             2. Сонного Хёнджина.       И второе любил однозначно больше, потому что он порой бывал таким невдуплёнышем, что хотелось задушить в объятиях чтоб показать всю свою любовь.       Хёнджин лежал на спине, под ним простыни смялись в беспорядке, пахнущие теплом и чем-то родным. Свет от уличного фонаря плавно скользил по полу, дотягивался до их тел, оставляя мягкие отблески на коже. Он чуть приоткрыл губы, чувствуя, как Минхо медленно опускается рядом, одной рукой упираясь в матрас, другой — гладя его по животу, будто утешая. Хёнджин неспеша поворачивается к нему и утыкается лбом ему в грудь, тихо мыча от удовольствия.       — Я всё же разбудил тебя..?,— Тихий спокойный голос, казалось, убаюкивал вновь. Мотает головой в отрицании, зная что поймёт.       — Я хотел дождаться тебя..но задремал, меня разбудило уведомление, а потом я услышал как ты моешь руки в ванной..       Ещё сонный Хёнджин поворачивается к Минхо спиной и решает немного полежать на боку перед тем как всё-таки встать и пойти со старшим на кухню, но у Минхо на него свои планы. Он уткнулся носом в шею Хёнджина и стал с явным наслаждением вдыхать его запах. Медленно водит носом по его шее. Рука в свою очередь плавно гладит по талии, задирая футболку, но останавливается, встречаясь с рукой, лежащей на животе и мешающей продолжить задуманное. Рука Минхо вновь уходит вниз, опуская футболку, но намекая, что на этом всё не закончится и он ещё вернётся. Проворно оглаживает бок, поднимаясь вверх, небрежно задирая футболку, и аккуратно касается его руки. Оглаживает, поднимаясь по предплечью и возвращается к кисти. Подушечками пальцев аккуратно проходится по каждому пальцу, будто стараясь запомнить каждую маленькую деталь.       Если бы Минхо мог - он бы лежал так целую вечность изучая тело младшего проходясь по нему подушечками пальцев и едва прислоняясь губами. Казалось бы, за время проведенное вместе, он изучил уже буквально каждую родинку и каждый шрамик, но ему все равно хотелось еще. И он бы действительно продолжил прикасаться к нему и гладить его тело просто потому, что любит, а не потому что хочет его взять как в последний раз, если бы младший не вытащил его из мыслей.       — Хоша, ты сильно голодный..?       — Нет. — Минхо всё такой же уставший, но переполненный нежностью. Медленные, плавные движения говорят громче слов.       Сейчас он не скрывал ничего. Ни своей безграничной любви, ни нежности, ни усталости. От третьего только вид и лениво медленные движения в которых Хёнджин был готов раствориться целиком и полностью.       Вначале в Минхо не было ни сил, ни намерений. Он просто лежал, утопая лицом в мягкую кожу шеи Хёнджина, позволяя себе дышать его теплом. Его тело, обессиленное, будто сдалось — не окружающему миру, а только этому моменту. Он гладил не чтобы разбудить, не чтобы возбудить, а просто чтобы быть ближе, чтобы сохранить в ладонях это ощущение живого, любимого тепла.       Но в этой тишине между ними, в ритме дыхания, синхронного и успокаивающего, что-то начало меняться.       Пальцы, что просто ласкали, теперь задерживаются дольше. Поглаживание становится не механическим, а жадным к прикосновению. Он чувствует, как подушечки пальцев замирают на каждой впадинке, на изгибах — будто кожа Хёнджина стала внезапно особенно чувствительной, особенно желанной.       Тело Минхо, которое минуту назад было тяжёлым от усталости, теперь будто бы нашло новый источник энергии — не резкий всплеск, а тихое пробуждение, как солнце, поднимающееся над горизонтом. Желание растекается по нему медленно, но уверенно, и с каждым касанием, с каждым вдохом запаха Хёнджина внутри него вспыхивает всё ярче.       Он чувствует, как внутри него что-то сжимается — не от боли, а от того, как сильно он хочет быть ближе. Не просто рядом. Не просто касаться. А влиться, раствориться, оставить на нём себя, чтобы потом, даже ночью, когда они будут спать, его прикосновения ещё горели на коже младшего.       Его усталость не уходит — она просто сменяет форму. Превращается в голод. В медленную, глубокую жажду, от которой слабеют пальцы и учащается пульс. И теперь, когда он поднимает взгляд на Хёнджина, в нём уже нет ни одного признака безразличия. Только тихая, настойчивая страсть.       — Хоша… — выдыхает он тихо. — Мы же просто… собирались на кухню.       — Ты сказал «собирались», — почти с улыбкой шепчет Минхо. — А я передумал. Я хочу тебя. Не быстро. Не жадно. А вот так… медленно. Целиком. Пока ты не забудешь, как дышать.       Хёнджин заливается краской, но всё же решает спросить про ужин.       — Я так понимаю ужинать ты не пойдёшь..? — Ложится на спину, отстраняя Минхо от своей шеи.       — М-м..зачем мне ужин когда у меня уже есть десерт.. — Целует его плечо.       Приспускает одеяло на поясницу, нависает над Хёнджином и оно падает куда-то в район коленей. Руки по обе стороны от его тела.       Руки Хёнджина были уведены вверх и покоились над его головой на подушке. Наблюдает за ним, не сопротивляясь вовсе.       Минхо проводит рукой по торсу, небрежно задирая футболку вверх. Кожа в ту же секунду покрывается мурашками. Холодно.       Плоский живот, на котором вырисовывались аккуратные очертания пресса, маленькая родинка сбоку и выделяющаяся пара рёбер. Красиво.       Минхо осыпает торс горячими поцелуями, иногда оставляя засосы на бледном теле. Он не торопится. Он вглядывается. Гладит. Целует. Рисует поцелуями узоры на бледной коже — на животе, на рёбрах, между родинок. От каждого прикосновения — дрожь, мурашки, тихие звуки, которые Хёнджин пытается сдерживать.       С губ Хёнджина срываются негромкие стоны и он всё же прикрывает рот тыльной стороной руки, заглушая себя.       — Хён, ты..       — Ты слишком сладкий~       Руки оглаживают бледную кожу. Пальцы скользят по изгибам тонкой талии, по животу, рёбрам, груди, раз за разом изучая тело, которому Минхо готов был поклоняться всю ночь. Не из страсти — из любви. Потому что Хёнджин. Его Хёнджин. Такой родной, такой настоящий.       И он, сонный и разнеженный таким Минхо, пускает всё на самотёк. Даёт волю старшему и лениво потакает его действиям. Минхо опускает руки к резинке трусов и Хёнджин замирает в ожидании, втягивая живот.       — Могу я..?       Он не отрывает взгляда от лица Хёнджина — словно ищет подтверждение, что можно, что правильно, что здесь и сейчас всё имеет вес. Пальцы скользят по коже, не оставляя спешки, только намерение. Каждое прикосновение говорит тише слов, но громче сердца.       — Да,— бросает незамедлительно и прикрывает рот ладонью, испугавшись того, насколько же быстро он согласился, но продолжил, — пожалуйста, давай.       — Скажи, если… — начинает Минхо, но Хёнджин обрывает его, проводя ладонью по его щеке и утягивает в мимолётный поцелуй.       — Всё правильно, — шепчет он. — Я хочу. И уже ничто не мешает действовать дальше. Откровенно. Бережно. С любовью. Им не нужно много слов. Только ночь. Только прикосновения. Только друг к другу.       Минхо опускает взгляд — перед ним всё, что он любит и даже больше. Плавно стягивает с него бельё, не отрывая взгляда от его лица и садясь при этом на кровать между его ног. Хёнджин не отворачивается. Он принимает всё — взгляд, прикосновения, внимание. Его руки по-прежнему над головой, грудь плавно вздымается, и в этой уязвимости есть особенная сила — доверие.       Хёнджину было бы стыдно, если б он возбудился перед кем-то другим от простых лишь поцелуев и пары засосов на теле, но это был Минхо. Его Минхо. С которым можно не бояться ничего и забыть про стыд от слова совсем.       Разве что Хёнджину было немного неловко...Он весь такой сонный уязвимо распластался перед уставшим Минхо. Ну..он был таким по крайней мере пару минут назад точно. А сейчас что? Они оба настроены на…секс? Вот так просто?       Пока Хёнджин заливался краской от своих же мыслей, Минхо действовал. Он уже достал смазку из тумбочки и бросил ее куда-то рядом с собой на кровать. Спешить не хотелось, у них ведь вся ночь впереди, а под ним такое до одури красивое тело и не менее красивое лицо. Чертовски привлекательно. И это всё его. В рамках разумного конечно. Если бы Хёнджин захотел уйти - Минхо непременно бы отпустил его. Но у них всё хорошо.       Минхо кладёт ладонь на бедро, тёплую, уверенную, и сжимает его чуть крепче, чем нужно. Пальцы находят путь по телу — медленно, вдумчиво, будто читают давно знакомую книгу, в которой вдруг нашлась новая страница. Каждое движение, каждый миллиметр кожи под ладонью вызывает ответ — лёгкое подрагивание, судорожный вдох, мурашки, глухие звуки удовольствия. Хёнджин уже не сдерживается. Зачем?       — Ты дрожишь, — шепчет Минхо, и его голос, хриплый от усталости, звучит почти благоговейно.       — Ты сам доводишь до этого, — Хёнджин выдыхает со смешком, нервно сглатывает, лежа под Минхо, взгляд бегает по потолку, но всё равно каждый раз возвращается к его глазам, — Ты можешь, ну… не смотреть так? — бормочет он, вжимаясь в подушку.       Минхо смеётся, будто искренне тронут.       — И как же мне быть? Смотреть на тебя с закрытыми глазами? — Он отклоняется назад на секунду, театрально закрывает веки и щёлкает пальцами. — Всё. Слепой режим включён. Веди, командир.       — Минхо! — Хёнджин хохочет, но тут же зажимает рот рукой. — Прекрати быть идиотом хоть на минуту.       — А если я серьезно, — Минхо становится ближе, почти шепчет. — Ты знаешь, что я в полном восторге от тебя, да? Прямо сейчас. Вот так. Без позы. Просто ты. Хёнджин отворачивает лицо, краснеет.       — Ты ведёшь себя так, будто впервые, — дразнит он, прикасаясь к бедру. — А я вроде не незнакомец.       — Прекрати говорить вот этим тоном, — бурчит Хёнджин, — Он у тебя… предательский.       — Предательский?       — Да. Он заставляет меня соглашаться на всё, даже если я собирался спорить.       Минхо снова целует тело и устраивается чуть ниже. Приподнимает одну ногу за бедро и кладёт себе на плечо. Целует внутреннюю сторону бедра и гладит по внешней. Тянет руку, осторожно скользя ладонью по внутренней стороне бедра Хёнджина, наслаждаясь тем, как тот реагирует — немного напрягаясь, но и отпуская напряжение.       — Блять, Минхо~       Нога дергается, давя на плечо и желая опустить его ниже и заставить взять член, но Минхо с этим явно не спешил.       Улыбается, поднимая глаза на лицо Хвана. Встречается с изнеможенным томным ожиданием и таким умоляющим взглядом и понимает, что внутри всё горит. Усмехается и оглаживает рукой внутреннюю сторону аппетитной ляжки, между которыми Минхо, кстати, желал оказаться целый день.       — Пожалуйста, возьми..       — Мм?~Взять что, Хёни?~       Поднимает взгляд снова и улыбается этой дебильной глупой улыбкой, заставляя Хёнджина повторять и краснеть больше и, о боги, как же он был рад, что комната освещалась не так хорошо, чтоб это видеть.       — Возьми мой член в свой блядский рот, боже, и заткни его уже наконец..       Минхо смеётся, — Как скажешь, принцесса~       И действительно берёт его член в рот. Не сразу. Медленно, сдержанно..как умеет только он.       Он касается его языком, обводя головку, нежно, с выверенной медлительностью, и чувствует, как тело Хёнджина дрожит под ним. Каждый вздох, каждый звук — будто зов, и Минхо отвечает. Он обхватывает его губами, медленно берет глубже, дышит тяжело, ощущая, как Хёнджин тянется к нему бедрами, задыхаясь от удовольствия. Начинает сосать, с каждым новым толчком свободно пропуская член всё глубже в глотку.       — Как же хорошо, Хоша~,— выгибает спину и ногой прижимает его к себе ближе.       Не в силах терпеть, он опускает руку на его голову, ускоряя темп и подаваясь бёдрами навстречу, захлёбываясь в ощущениях. Зарывается пальцами в волосы и несильно сжимает их. Второй рукой сжимает простыню рядом, голова откинута назад, губы полуоткрыты — он будто теряется в ощущениях. Его ладонь на затылке Минхо, тонкие пальцы скользят в волосы, направляя довольно мягко, почти благодарно. Слишком хорошо~       И Минхо играет в его игру до тех пор, пока Хёнджин не говорит о том, что он хочет кончить. Это было зря. Он снова берёт всё под свой контроль. Давит на бедро, хватает за кисть и отстраняется, не дав желаемого, заставляя протяжно скулить и выть от недовольства.       — Пожалуйста, возьми меня~, — срывается с губ Хёнджина и он издаёт почти неслышный стон — не из боли. Из невозможности. Из желания, которое больше не влазит в грудную клетку. Он тянется к Минхо, хочет прикоснуться — но тот резко перехватывает его запястья, вжимает их обратно в подушку.       — Нет. Ты слушаешь. Ты не трогаешь. Это делаю я.       Смазка уже тёплая от его ладони. Он не спешит. Разводит бедра Хёнджина по сторонам чуть сильнее, оглаживает и плавно перемещает пальцы со смазкой к колечку мышц. Издевательские поглаживания и аккуратное неспешное проникновение одного пальца заставляют заныть от беспомощности и лишь сильнее распластаться под ним, невинно-аккуратно прося большего.       Хёнджин теряется. Захлёбывается воздухом. Он горит. Тонет. Он даже не знает, чего сейчас хочет больше: чтобы Минхо отпустил… или чтобы тот забрал всё.       Минхо нависает над ним, проникая вторым пальцем, растягивая. Только вот пока неясно кого больше. Хёнджина или же своё удовольствие, наслаждаясь картиной, открытой перед ним. А ведь он был таким изнеженным, когда Минхо только лёг рядом.       — Ты такой послушный, когда хочешь, — почти нежно, почти ласково. Почти.       Он ловит подбородок Хёнджина пальцами, на долю секунд отпуская руки, и слегка приподнимает его голову вверх, заставляя снова встретиться глазами. — Но только когда тебе нужны мои руки, да?       Хёнджин прикусывает губу, глаза полуприкрыты, пальцы судорожно сжимаются и не знают за что ухватиться, ведь сильная рука Минхо вновь прижимала к подушке. Он знает — каждое движение Минхо продумано, выверено, наполнено не только желанием, но и вниманием к нему. Он не торопится, и именно это сводит с ума. Третий. Надменно медленно, но так желанно.       — Ты... издеваешься, — выдыхает Хёнджин с придушенной улыбкой. — Ты просто наслаждаешься тем, как я здесь таю из-за тебя. Из-за твоих блядских длинных пальцев..       — Конечно, наслаждаюсь, — отвечает Минхо спокойно, легко.       Хёнджин выгибался навстречу пальцам, тихо шептал его имя — не требовательно, а как молитву. Как будто оно само по себе приносит облегчение. Руки, если бы не крепкая рука Минхо, определенно точно блуждали бы по кровати, не зная, за что зацепиться, чтобы не потерять себя полностью. Минхо целует его шею, плечо, ключицу, каждый раз чуть дольше, чем нужно. Чтобы он чувствовал. Ещё один толчок и Минхо останавливается, но не вынимает пальцы. Хёнджин невольно хмурится и недоуменно смотрит на него.       — Перевернись, — Минхо отстраняется, давая Хёнджину пространство и тот покорно переворачивается на живот, перекидывая ногу через его руку, и приподнимается на коленях.       — Какой хороший.. — Целует бедро и проводит по нему ладонью, вызывая табун мурашек.       Пальцы извивались внутри него с медленной решимостью, не отрываясь от той самой точки, от которой у Хёнджина темнело в глазах. Его дыхание срывалось, губы уже слегка опухли от того, сколько раз он их прикусил. Тело трепетало в ответ, выгибаясь в ритм движениям. Он опирался на локти, лоб касался простыней, дыхание сбивалось с каждым толчком пальцев — не грубых, нет, но непреклонных. В этом касании было всё: власть, забота, контроль, бесконечное внимание к каждой его реакции.       — Хо-ша~... — Хёнджин всхлипнул, не в силах удержать звук, — ты сводишь меня с ума~       — Тише, — ответ был ровным, почти ленивым, но за этой медлительностью чувствовалась мощь, сосредоточенность. Минхо знал, что делает. Знал, как медлительность способна сводить с ума сильнее, чем поспешность. Он чувствовал, как напряжение копится, тянется между телами и натягивается до предела. Он аккуратно вынимает пальцы, и Хёнджин вздрагивает от потери — пустота ощущается почти болезненно.       Руки Минхо крепко и уверенно подхватывают Хёнджина за талию, приподнимают, и он с лёгкостью разворачивает его, направляя к изножью кровати, где напротив стоит большое зеркало почти в полный рост. Мягкое освещение делает отражение чуть приглушённым, будто всё происходит не в реальности, а во сне, который слишком реален, чтобы быть просто фантазией. Хёнджин не помнит в какой момент Минхо успел включить лампу, стоящую на тумбочке, но точно знает, что он ловит каждую его эмоцию и реакцию на происходящее.       — Встань на колени, — сказал тихо, как приказ, но почти ласково.       Хёнджин повиновался — с замедленной грацией, с лёгкой шаткостью, как будто ноги едва держали. Кровать заскрипела мягко, отражая движение. Минхо помог ему приподняться и спиной плотно прижал к себе. Он дрожит под его руками. Медленно. Почти незаметно. Но Минхо чувствует — каждое колебание, каждый невольный выдох, каждый раз, когда плечи Хёнджина чуть подаются назад, словно тянутся к нему сами. Тёплый свет скользил по стенам, отражаясь в большом зеркале напротив кровати. Хёнджин поднимает взгляд и понимает для чего он сейчас на коленях. Он полубоком стоит напротив большого зеркала на коленях, грудь вздымалась от неровного дыхания. Позади него — Минхо, и видно абсолютно всё, чем они занимаются.       — Смотри, — прошептал Минхо у самого уха. Его голос был низким, спокойным, будто погружал в транс. — Не отводи взгляд.       Хёнджин сглотнул, глядя в зеркало. Он видел себя — обнажённого, дрожащего от напряжения. Прерывистое дыхание, раскрасневшиеся щёки, растрёпанные волосы, опухшие губы, волосы прилипшие к вискам — он едва узнавал своё отражение. И в то же время знал: вот он, настоящий. А за его спиной — Минхо. Уверенный, стоящий вплотную, обжигающий шею горячим дыханием.       — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас, — прошептал Минхо, прижимаясь бедрами ближе. Его движения были медленными, тягучими, будто он смаковал каждое касание. — Красивый. Такой откровенный. Хёнджин попытался отвернуться, но Минхо мягко, но настойчиво повернул его голову обратно, чтобы тот снова посмотрел в зеркало.       — Почему ты боишься? — спросил он, их взгляды встретились в отражении. — Ты очаровательный. Посмотри, как ты выглядишь, когда тебе хорошо.       Минхо провёл ладонью по обнажённой груди Хёнджина медленно, будто читал по коже строки стихотворения. Он наклонился ближе, губами касаясь шеи, пока другой рукой держал их взгляды в зеркале.       — Я хочу, чтобы ты видел себя моими глазами, — шептал Минхо. — Увидел, каким ты становишься, когда доверяешь. Когда открываешься.       Хёнджин с трудом сглотнул, его глаза чуть затуманились. Это не было просто возбуждением — это было чем-то гораздо глубже. Уязвимость. Чистое, необнажённое чувство. Минхо не требовал подчинения — он раскрывал его, слой за слоем, пока от прежней замкнутости не осталось и следа. Он прижимался бедрами, словно напоминая о своём присутствии, и рукой скользил по пояснице, выше — к позвоночнику, медленно, с изучающей жадностью.       — Ты чувствуешь, как дрожишь? — тихо, почти ласково проговорил он, и его пальцы скользнули ниже, разделяя бёдра. — Посмотри в зеркало. Я хочу, чтобы ты видел, как ты выглядишь, когда я с тобой. Хёнджин опустил взгляд, но Минхо снова поднял его подбородок — нежно, но твёрдо. — Нет. Смотри, как ты реагируешь. Смотри, как я вхожу в тебя. Ты чувствуешь?       Он вошёл в него медленно, до самого конца, сдавливая бедро и удерживая контроль. Хёнджин застонал, с хрипотцой, низко, будто звук вырвался сам, без разрешения. Всё внутри разом вспыхнуло, заполнилось. И при этом он видел себя. Их. Как его бёдра отдаются ритму, как пальцы Минхо сжимают его талию, как губы касаются его шеи.       — Вот так. Не отворачивайся. Смотри.       Руки Минхо крепко держали его за талию, направляя и диктуя ритм. Он двигался размеренно, с нажимом, позволяя телу Хёнджина привыкнуть, раскрыться, отдаться полностью. Каждый толчок отзывался эхом в груди, каждый выдох был расплавленным воском на коже.       Хёнджин не мог скрыть дрожь — не от боли, от ощущения полной принадлежности, от осознания, что в этой минуте он — в руках Минхо полностью. И в теле. И в сердце. И в глазах, которые не отпускали его в отражении.       Минхо двигался медленно, как будто дразнил, как будто хотел выжечь в нём каждое ощущение, отпечатать каждый стон в памяти. Их тела сливались в едином ритме — хриплое дыхание, прижатые лбы в зеркальном отражении, пальцы, оставляющие следы на коже, будто пометки «здесь я был».       — Вот так, малыш, — шептал он, прикусывая мочку уха. — Вот теперь смотри… Ты весь мой.       И в этот момент Хёнджин уже не мог отвести взгляд — он видел себя. Не сломленного, а любимого. Слияние тел, дыхание, тихие, срывающиеся звуки, которые Хёнджин не мог больше сдерживать. Его пальцы дрожали, сжимали край простыни, что он схватил совсем недавно, тело вздрагивало в ответ на каждое движение, на каждый шепот за спиной.       Тела двигаются в ритме, которому не нужно имя. Хёнджин чувствует, как Минхо входит в него снова и снова — плавно, глубоко, будто проникает не только в тело, но и дальше, в ту часть, которую никто не трогал. Всё медленно, но насыщенно, наполнено.       Каждое движение отдаётся внизу живота — как мягкая, тёплая волна, отзывающаяся по нервам. Хёнджин чуть выгибается, подаваясь навстречу, чтобы быть ближе, глубже, точнее. Руки скользят по рукам Минхо — чувствуют, как двигаются мышцы, как напряжение нарастает. Минхо стонет в ответ, низко, приглушённо, прижимаясь крепче, будто и сам больше не может быть на расстоянии. Его движения становятся чуть более настойчивыми, чуть более уверенными.       — Так хорошо... — срывается с губ Хёнджина, и голос у него хриплый, как будто поцелованный изнутри.       Минхо отвечает не словами. Он ускоряется совсем немного — ровно настолько, чтобы всё стало острее, ближе к грани. Бёдра двигаются с выверенной точностью, будто он чувствует, где Хёнджин дрожит сильнее, где у него перехватывает дыхание.       Губы вновь находят шею, кусают, целуют, оставляют следы — не грубо, но так, чтобы запомнилось. Хёнджин задыхается, выгибается, пальцы сжимаются в простынях. Волны желания накрывают одна за другой, не оставляя времени отдышаться. Он чувствует, как внутри всё сжимается, как жар поднимается к груди. Минхо держит его за бедро, крепко, направляя, ведя, не отпуская. И в этом касании — вся его суть: он здесь, он с ним, он отдаёт себя полностью.       Хёнджин задыхался. Смотрел. Не мог отвести взгляд. В этом отражении было что-то пугающе интимное: он видел, как его тело принимает, как реагирует, как раскрывается. Видел, как Минхо держит его, как вглядывается в него, не позволяя отвлечься, отвернуться. Он видел, как губы приоткрыты, как спина прогибается, как взгляд его распадается на части — то в себя, то в Минхо. Видел, как тот держит его, как будто нет ничего важнее.       — Я чувствую всё... — выдохнул Хёнджин, не осознавая, что сказал это вслух.       — Я знаю, — ответил Минхо.       И в этот момент — даже когда всё срывалось, дыхание сбивалось, ритм становился диким и трепетным — он не отводил взгляда. Потому что знал: в отражении он впервые видел, кем был. И кого впустил в себя до конца.       Минхо наклонился вперёд, целуя линию шеи — влажно, медленно, обжигающе. Свободной рукой он провёл по груди, сжал сосок, вызвав очередную вспышку стона. Затем — ниже, по животу, к паху, охватывая ладонью, чувствуя, как тело Хёнджина уже не может сдерживать напряжение.       — Такой чувствительный, — прошептал он. — Ты почти на грани, правда?~       Хёнджин уже не мог говорить. Только кивнул, приоткрыв губы, тяжело глотая воздух, его взгляд всё ещё прикован к зеркалу. И то, что он видел — разжигало сильнее, чем любые слова.       Минхо ускорился — чуть жёстче, глубже. Их тела двигались в унисон, влажные звуки и стоны смешались, гулко отражаясь от стен. Минхо впился губами в его плечо, подавляя собственный стон, пальцы на бёдрах оставляли следы.       — Держись. Ещё чуть-чуть. Я хочу, чтобы ты кончил, глядя на нас. На себя.       Хёнджин первый не выдерживает — тело замирает в напряжении, грудь поднимается и опадает, дыхание сбивается. Всё внутри пульсирует, горячо, разрываясь от ощущения близости, и в этот момент Минхо пронзительно целует его — чтобы быть в нём до конца, до предела.       Когда Хёнджин достиг пика, это было не просто физически — он будто разлетелся на части в собственном отражении, растворившись в этом моменте, в Минхо, в себе самом — настоящем, обнажённом, любимом. Тяжёлое дыхание, дрожащие пальцы, и этот последний взгляд в глаза — полный нежности, любви, и чего-то невыносимо настоящего. Минхо тоже доходит до грани. Его толчки становятся сбивчивыми, глубокими, жадными — но всё ещё сдержанными, будто он не хочет закончить, не хочет, чтобы это уходило.       Минхо — смотрел, держал, оставался внутри, позволяя телу сжаться вокруг него, прежде чем сам позволил себе отпустить. Он оставался неподвижным ещё несколько долгих секунд. Его дыхание срывалось — хриплое, глубокое, перемешанное с остатками дрожи в теле. Он чувствовал, как Хёнджин всё ещё пульсирует вокруг него. Его ладонь всё ещё крепко держала Хёнджина за бедро. Он чуть наклонился вперёд, прижавшись лбом к затылку Хёнджина, и выдохнул — тяжело, низко. Горячее дыхание обдало кожу. Тот не шевелился — будто растворился в нём, отдал всё до последней капли. Только слабое покачивание груди выдавало, что он ещё здесь — живой, уставший, вывернутый изнутри. Напряжение ушло, оставив только сладкую усталость, слабость, тянущую приятным эхом по мышцам.       Минхо провёл ладонью по его боку, мягко, как будто гладил что-то хрупкое и драгоценное. Его губы скользнули по влажной коже шеи, оставляя там едва ощутимые поцелуи. Хёнджин не двигался — только дыхание оставалось прерывистым, лёгкие всё ещё не справлялись с глубиной прожитого. Его пальцы слегка дрожали, всё тело казалось разомкнутым, открытым — настолько, что Минхо ощущал, как в нём звенит вся тишина комнаты. Он провёл ладонью по его животу, поднялся к груди, слегка сжав сосок — не чтобы разжечь, а чтобы почувствовать. Он знал: тело ещё не отпустило, оно всё ещё звенело внутри, гулко и горячо.       Минхо вышел медленно, сдерживая стон, в котором путались остатки жара, тоски и странной нежности. Хёнджин застонал — низко, едва слышно, но в этом звуке было всё: невыразимое опустошение, тихое отчаяние, как будто вместе с последним движением из него вырвали что-то священное, хрупкое, слишком дорогое. Внутри сразу стало пусто. Хотелось остаться в этом касании ещё хоть на мгновение. Он чуть покачнулся, и Минхо тут же подхватил его, прижав к себе, чтобы тот не упал, не потерялся в собственной слабости.       — Всё хорошо, Хёни, — прошептал он.       Хёнджин опустился назад, всем телом, без остатка. Он будто утонул в Минхо — лопатки прижались к груди, затылок к плечу. Его веки были тяжёлыми, губы чуть подрагивали, а руки безвольно висели вдоль тела. Он был измотан, обнажённый до предела — физически, эмоционально, изнутри и снаружи. Но не испуган. Не закрыт. Наоборот — почти освобождён.       — В твоих глазах… я такой же? — голос дрожит, но не от страха. От надежды. Минхо не отвечает сразу. Он смотрит на него. Ладонью обводит линию челюсти, проводит по щеке, как будто стирает тень сомнения.       — В моих глазах ты намного лучше.       Он касается лбом его виска, а потом мягко целует в лоб — просто, искренне. И Хёнджин не может не улыбнуться. Не та, натянутая, выученная. А настоящая — уставшая, тёплая, расплывчатая, как после долгого сна, в котором наконец стало спокойно. Он тихо вздыхает позволяя себе раствориться в этом касании, в теле за спиной, в дыхании, которое больше не торопится. Минхо не двигается — только обнимает, крепко, ладонями по голым рёбрам, и держит, пока Хёнджин дышит в такт с ним.       Проходят минуты. Может, пять. Может, вечность и вот, наконец, Минхо молча ведёт его назад, на кровать. Плавно, осторожно, будто укладывает что-то бесценное. Простыня ещё тёплая, пахнет ими обоими, и когда Хёнджин ложится на бок, Минхо сразу же ложится позади, притягивает его к себе — грудью к спине, рукой через талию, носом в шею, будто боится потерять даже в покое.       Пальцы Минхо скользили по коже — не с желанием, а будто заново знакомясь. По спине , вдоль позвоночника, останавливаясь в ямках под рёбрами. Всё — знакомое до боли. Всё — любимое. Его прикосновения были лёгкими, как ветер — не возбуждающими, а успокаивающими. Хёнджин всё ещё чувствовал, как тело пульсирует, откликаясь на каждое прикосновение, даже самое лёгкое. Оно всё ещё немного дрожало, то ли от остатков напряжения, то ли от переполняющего тепла. Хёнджин прижимался спиной к Минхо, позволив ему обвить себя, как одеялом — крепко, надёжно, тепло.       Хёнджин дышал тихо, но глубоко, ощущал, как дыхание Минхо щекочет ему кожу. Дыхание выравнивалось медленно. Минхо медленно гладил по бедру, не намекая на продолжение.       — Хоша..       — Ты еще не спишь? — нежно прикасается губами к шее.       — Хочу, но..еще больше я хочу поговорить, а своей рукой ты меня только сильнее убаюкиваешь..       — Ну так спи, принцесса...или разговор не терпит до утра?       — Не терпит, — сонно, хрипло.       — Хорошо, я весь во внимание       С пары секунд помолчав, Хёнджин всё же начал, — Ты ведь и правда сильно устал? Голос Хёнджина был мягким, почти виноватым, как будто он боялся быть причиной. Минхо медленно выдохнул, не сразу отвечая. Его рука сжала талию чуть крепче.       — Да… — признался он. — Но с тобой — как будто бы нет. Хёнджин чуть нахмурился, но уголки губ всё же дрогнули в едва заметной улыбке.       — Что это значит?       — Это значит, что я устал от всего, что было за дверью. От шума, спешки, людей. — Минхо чуть сдвинулся, коснувшись губами его шеи. — Но с тобой… всё будто замедляется. И даже если устал — не хочется, чтобы момент заканчивался. С тобой я могу просто быть, — прошептал Минхо. — Не держать лицо, не тянуть на себе день. Ты — тишина, в которой мне легко. Хёнджин замолчал на мгновение. Потом тихо сказал:       — А я боюсь, что ты устанешь… от меня. Минхо тут же коснулся его подбородка, заставляя мягко повернуться полностью, лицом к лицу. Глаза у него были тёплые, почти серьёзные, но в них не было ни тени раздражения или усталости.       — Не от тебя, — сказал он твёрдо. — Никогда от тебя. Если я и устаю — то от мира. А ты — наоборот. С тобой я возвращаюсь. Хёнджин молчал, но потянул его руку ближе к себе, прижав ладонь к своей груди, прямо к сердцу.       — А я… — начал он и запнулся. — Я, когда с тобой, не боюсь быть слабым. С тобой не надо делать вид. Не надо быть “нормальным”. Раньше я всегда скрывал, сжимался, терпел. А сейчас просто лежу. Просто дышу. И этого достаточно.       — Потому что ты не один, — прошептал Минхо. — Мне не нужно, чтобы ты был сильным. Только настоящим. Хёнджин обернулся, медленно, чтобы заглянуть в его глаза. Усталые, тёплые, родные.       — Тогда оставайся, — сказал он почти беззвучно. — Вот так. Не как кто-то… просто как ты.       — Я уже здесь и никуда не уйду. — Минхо нежно коснулся его губ, — Прости, — сказал наконец. — Я иногда… замолкаю, будто исчезаю.       — Я знаю, — Хёнджин чуть кивнул. — Я просто жду, пока ты вернёшься. Минхо дрожащим выдохом обнял крепче, будто в этом движении было всё, что он хотел сказать.       — Знаешь, я.. так устал быть сильным.       — Мне не нужен сильный, — мягко ответил Хёнджин. — Мне нужен ты. Минхо долго молчал. Потом ладонь его скользнула по животу к груди, просто чтобы чувствовать кожу. Тёплую, живую. Никакого другого намерения — только быть ближе. Только дышать рядом.       — Спасибо, что не боишься, когда я слабый.       — Я знаю, что ты не сломаешься, — улыбнулся Хёнджин. — А если и сломаешься — я буду рядом, чтобы собрать по кусочкам. Минхо замирает, позволяя себе просто существовать рядом с кем-то, кто не требует быть сильным, собранным, блестящим.       — Я иногда думаю, — тихо произносит он, — что всё сломаю. Что однажды что-то скажу, сделаю — и ты уйдёшь. Хёнджин молчит немного. Слишком серьёзная тишина. Потом касается пальцами его щеки, мягко, чтобы Минхо посмотрел на него.       — Даже если я буду дёргаться и упираться — не отпускай, — напомнил он, глядя прямо. — Я же тебе это уже говорил. Минхо смотрит на него, и в груди что-то тихо сжимается. Он улыбается — устало, криво, но по-настоящему.       — Ты мой дом, Минхо. Даже если стены иногда дрожат.       Они замолчали. Не от пустоты, а потому что всё было уже сказано. Их тела касались друг друга — бедро к бедру, грудь к груди, дыхание в унисон. Где-то за окном шумел ветер, но здесь, в этом замкнутом пространстве из кожи и тепла, был только один ответ на усталость — тихое, настойчивое притяжение друг к другу, словно сам покой нашёл своё воплощение в их переплетённых телах.       Минхо молча обнимает его. Губы чуть касаются кожи — без попытки что-то начать, просто чтобы почувствовать, что он здесь, рядом, дышит. И не уходит.       Скоро Хёнджин начинает засыпать — его дыхание становится медленным, глубоким. Но Минхо не спит. Он лежит, слушает, и впервые за долгое время не чувствует, что его куда-то тянет или рвёт изнутри. Он просто остаётся. С ним. И этого достаточно.       Утро пришло медленно. Оно как будто вползло в комнату, крадучись по шторам солнечными бликами, растекаясь по постели и прячась в складках одеяла. Было тепло. Тихо. Почти безвременно.       Минхо проснулся первым. Не от будильника, не от шума — просто оттого, что тело сказало: достаточно сна. Он открыл глаза и на секунду просто лежал, вслушиваясь в утреннюю тишину. Рядом, под рукой, дышал Хёнджин. Всё ещё спал, мягко прижавшись к нему, укрывшись почти до подбородка. Он приподнялся на локте, чтобы посмотреть на него. Такой… беззащитный. Чистый. Всё ещё слегка покрасневший на скулах. Губы приоткрыты. Дыхание ровное, тёплое. Минхо поднёс ладонь к его щеке и едва коснулся — не будил, просто чувствовал.       — Ты пялишься, — вдруг пробормотал Хёнджин, не открывая глаз. Голос у него был хриплый, будто простуженный, но совсем не раздражённый.       — Потому что на тебя приятно пялиться, — мягко ответил Минхо, поглаживая пальцем по щеке, потом по скуле, по линии носа. — Как будто на что-то важное. Самое важное.       Хёнджин медленно открыл глаза, щурясь на свет. Несколько секунд он просто лежал, не двигаясь, будто проверяя: действительно ли всё, что было ночью, осталось с ним. Тело отзывалось усталостью, но и чем-то другим — лёгким, как будто внутри стало чуть больше воздуха.       — Мы не опаздываем?       — Нет. Сегодня выходной. Я специально всё перенёс, чтобы быть с тобой.       — Правда?       Минхо кивнул. Потянулся и поцеловал его в лоб. — Правда.       Ещё немного полежав в обнимку, перебрасываясь ленивыми фразами, полусонными мыслями, Минхо приподнялся. Волосы растрёпаны, тень от штор полосами ложится на его ключицы. Он провёл рукой по лицу и бросил взгляд на пол — на разбросанные вчерашние футболки, скомканные штаны и съехавшую с кровати простыню, остатки которой лежали где-то в ногах.       — Мы словно устроили бурю. — Он кивнул в сторону одежды.       — Не бурю, а художественный беспорядок, — парировал Хёнджин, потягиваясь. — Ты просто не разбираешься в современном дизайне. Минхо рассмеялся и встал с кровати, накидывая на себя шорты и ту самую футболку, в которой обычно ходил дома. Она пахла Хёнджином. Или, возможно, он просто воображал.       — Идём пить кофе. Пока я не передумал и не затащил тебя обратно в постель.       — Слишком поздно, — Хёнджин зевнул и медленно поднялся, — ты уже сказал слово «кофе». Это мой главный триггер.       Он, наконец, выбрался из-под одеяла, накинул футболку Минхо и, босиком, потопал на кухню.       На кухне уже пахло кофе, тостами и чем-то необъяснимо домашним — может быть, это просто был запах утра, в котором двое чувствуют себя на своём месте. Минхо стоял у плиты, лениво помешивая омлет, пока Хёнджин сидел на столешнице, болтая ногами, с кружкой в руках.       — Ты всё-таки сильно устал, — сказал он, глядя, как Минхо переворачивает омлет.       — Было дело, — не стал отрицать тот. — Но это... того стоило. Хёнджин чуть склонил голову, внимательно рассматривая его.       — Я иногда волнуюсь, что перегружаю тебя. Что мешаю. Много говорю. Много прошу. Минхо резко повернулся к нему, не дожидаясь, пока омлет дожарится.       — Ты не мешаешь. Никогда. Это ты вчера сказал, что хотел дождаться меня. Даже сонного.       — Ну... да. Хотел.       — Вот и я хочу тебя. Всегда. Даже когда еле живой прихожу домой, я всё равно хочу, чтобы ты был. Чтобы ты дышал рядом. Чтобы бормотал свои ерунды. Это не перегруз. Это... ты. Хёнджин чуть опустил взгляд, смутившись. Он прижал кружку к губам, сделал глоток и, чуть улыбнувшись, произнёс:       — А ты всё ещё такой же невозможный романтик.       — Не называй это романтикой, — хмыкнул Минхо, возвращаясь к плите. — Это просто факты. Биология. Химия. Привязанность на уровне ДНК. Или что там ещё..       — На уровне ДНК? — усмехнулся Хёнджин. — То есть мы теперь научно обусловленные?       — Чистая эволюция. Самая здоровая зависимость. Я бы даже сказал — инстинкт выживания. Без тебя — всё ломается. Хёнджин слез со столешницы, подошёл сзади и обнял его, прижавшись лбом к его лопатке.       — Тогда я останусь. Ради твоей эволюции. Минхо тихо рассмеялся, выключил плиту и, повернувшись, сел на столешницу. Хёнджин встал между его ног и коснулся его лба своим.       — Ты в курсе, что я так мог бы жить каждый день? — пробормотал он. — Просто вот так. Без костюмов, без звонков, без твоих «я уже еду» на бегу.       — Знаю, — тихо ответил Минхо. — Потому и стараюсь. Чтобы у нас было это. Чтобы ты ворчал по утрам на кофемашину и тянулся к моей кружке, как будто своей мало.       — А ты — сидел на кухонном столе и делал вид, что умеешь варить кофе, — усмехнулся Хёнджин, глядя на него снизу вверх, с той самой полуулыбкой, от которой у Минхо каждый раз чуть сдаёт сердце. Они поцеловались. Коротко, мимолётно. Так, как целуются те, кто давно рядом. Без повода — просто потому что могут.       — Что будем делать сегодня? — спросил Хёнджин, облокотившись руками на край стола.       — Ничего. Совсем. Смотреть ерунду, лениться, готовить что-то странное, — пожал плечами Минхо. — Можем ещё пару футболок оставить на полу. Для равновесия.       — Не трогай ту серую, — почти серьёзно сказал Хёнджин. — Я теперь в ней сплю. Она пахнет тобой. Мне это нужно.       — Тогда носи её, — хмыкнул Минхо, подтягивая его ближе за пояс. — Пусть даже ткань знает, что ты мой.       — Разве не ты — мой? — прошептал Хёнджин, прикасаясь лбом к его щеке.       — Видимо, мы взаимные собственности. — отозвался Минхо с лёгкой, почти сонной улыбкой. — И я этому чертовски рад.       Они замолчали. И в этой кухонной тишине, среди кружек, света, запаха кофе и неубранных футболок на полу, начинался день — тёплый, живой, их. Не важно, что там за окнами. Главное — здесь, на кухне, с кофе, мягким светом и двумя людьми, которые нашли в друг друге дом.