there is no sweeter innocence than our gentle sin

Джисон всегда был глубоко верующим. С юных лет он посещал все службы, все мессы, все возможные волонтерские мероприятия, устраиваемые для церкви. Выучил наизусть всё Священное Писание, каждый стих. Так что было вполне логично, что он хотел стать священником. Помимо занятий музыкой (которые он любил и с удовольствием построил бы на этом свою карьеру, но и он, и его родители знали, что шансы на успех слишком малы), церковь была единственным, что приносило Джисону радость. Поэтому, конечно, он стал священником. Хан стоял у алтаря почти каждый день: практиковался, проповедовал, либо давал вкушать Тело и Кровь Христовы. Джисон был воплощением совершенного человека, посвятившего свою жизнь Христу. Большую её часть. Был один человек, посещавший его вечерние службы, которого Джисон видел уже множество раз. Он был примерно его возраста, вероятно, лет под тридцать. Парень начал приходить в церковь несколько недель назад и всегда привлекал его внимание. Он всегда появлялся за несколько мгновений до начала, а потом, прежде чем Джисон успевал заговорить с ним, чтобы узнать больше о своём новом посетителе, тот успевал выскользнуть за дверь. Хан гордился тем, что его интересы были едины с церковью, что каждый приём пищи он посвящал Богу, что каждое произнесённое им слово было посланием от Бога окружающим, а каждая написанная им песня была направлена на распространение Божьего послания, и каждый человек, к которому он обращался, был заинтересован в том, чтобы быть ближе к Богу. Ему было стыдно признаться, что нечто большее стояло за всеми этими попытками приблизиться к молодому человеку. Джисон был воплощением совершенного человека, посвятившего свою жизнь Христу, за исключением одного греха, который, как он чувствовал в глубине души, никогда бы не совершил. В любом случае, он — священник, и посему собирался соблюдать целибат до конца своих дней. С этим сталкивались все священники: в их покоях не могут находится женщины. И по этим же самым причинам в покоях Джисона не будет ни женщин, ни мужчин. Но он мог вообразить. Какая же всё-таки греховная вещь — воображение. Представить его и мужчину с ангельским — нечестивое определение для описания объекта его желаний, но, тем не менее, довольно точное — ликом, который каждый вечер входит в его церковь, чтобы испить из чаши в его ладонях; представить, как они, держась за руки, кружат друг вокруг друга, пока не оказываются в спальне — боже упаси, чтобы это было какое-нибудь людное место, поэтому, возможно, его разум позволит им находиться хотя бы тут — и их губы соприкасаются, их тела сплетаются, звуки становятся единым целым, и -- Джисон уверен, что сдерживал себя так же, как и все его сверстники, давшие обет безбрачия. Это просто очередные крупицы греха и вины в его фантазиях. Фантазиях, которые он никогда не притворит в жизнь. Поэтому, когда Хан в седьмой раз пытается приблизиться к парню, чтобы, возможно уже наконец узнать его имя, и видит его затылок, выходящий из больших дверей церкви — он не позволяет этому событию омрачить свой день. Как бы сильно ему не хотелось наладить отношения со всеми своими прихожанами, Джисон знал, чего жаждал на самом деле. Знал, что такое искушение грехом. Знал, что, не разговаривая с этим человеком, можно немного отсрочить усиление желания согрешить. Согрешить ради него. Джисон, будучи сильно занятым человеком, исповедовал по ночам. Двое младших священников — пока ещё не пасторов — исповедовали в дневные часы, пока Хан занимался делами или благотворительностью, организовывая различные мероприятия. И проведение исповеди ночью, в то время как днём уже были предназначенные для этого часы, означало, что у Хана редко кто-то был в это время. В основном он проводил время за вытиранием пыли или уборкой в церкви. И только когда кто-нибудь заходил, Джисон занимал исповедальню и выслушивал грехи тех, о ком он трепетно заботился, молясь, чтобы они были прощены в глазах Господа. Итак, после того, как Джисон протер алтарь и подмёл под скамьями, он вздрогнул, услышав, как открывается дверь, не ожидая посетителей в такое позднее время. — Святой отец, я могу войти? — ровный, нежный, но в то же время уверенный голос гулко разнёсся по церкви. Когда Джисон, наконец, встретился взглядом с источником шума, то сильно удивился, увидев того самого человека, за которым устроил импровизированную погоню. — О, не думаю, что ранее имел удовольствие беседовать с вами, — Джисон улыбнулся. Он был благодарен, что, хоть они и не разговаривали прежде, парень чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы прийти на исповедь. Душе требуется немало мужества, чтобы пойти на это, особенно перед пастором, с которым ты ещё ни разу не разговаривал. Мужчина улыбнулся: — Ли Минхо, ваше святейшество, — он наклонился вперед, взял руку Джисона в свою и оставил поцелуй на тыльной стороне ладони. Хану пришлось мысленно повторить, что этот человек — Ли Минхо — не знал, о чём он думает. — Мы оба довольно старомодны, не так ли, Ли Минхо-ши? — Джисон усмехнулся: ему никто не целовал руку с тех пор, как он только начал работать — один раз, и никогда больше. — Неужели никто больше не целует руки священникам? — смущенный Минхо искренне улыбнулся. — Простите. Я давно не был в церкви. — Что ж, я рад, что Господь привёл вас обратно. Минхо оглядел его с головы до ног, и Джисону пришлось проигнорировать жар в животе, который возник от чужого внимательного взгляда, блуждающего по телу.

Помоги мне оградить свой разум от грехов моих и не допусти последовать нечистым желаниям плоти.

Да будут слова уст моих и помышление сердца моего благоугодны пред Тобою, Господи.

Позволь мне пленить всякое помышление в послушание Христу.

— Я помешал вам убираться? — Джисон осознаёт, что всё ещё держит в руках метлу. — Нет-нет, — он наконец отложил её в сторону и указал на кабинку. — Я полагаю, вы пришли на исповедь? Извините, что заставил ждать и отвлёк своей пустой болтовней. — Отец, меня не беспокоит пустая болтовня, — Минхо поднял на него глаза, и впервые Джисон позволил себе по-настоящему рассмотреть его лицо. Они никогда не стояли настолько близко, и он боялся, что если не воспользуется этой возможностью сейчас, то больше такого шанса ему никогда больше не представится. У Минхо были полные губы с очаровательным купидоньим бантиком, его глаза были — Джисон предположил, что это были контактные линзы: может, сейчас так было модно, а может, он что-то упускал — глубокого красного цвета, словно пятна крови Христа. — Но, если вы устали и захотели избавиться от меня… — Я не говорил такого, Минхо-ши, — усмехнулся Джисон. — Я не могу устать от тебя и не хотел бы прогонять. Поскольку Хан был священником, он мог бы сказать так любому, кто вошёл в церковь, а не только этому красивому мужчине, стоящему перед ним, с которым пытался заговорить всю последнюю неделю. Не тому человеку, который был путеводной звездой в его грехе. Минхо снова оглядел его с головы до ног, хотя, возможно, Джисону показалось. Воображение — опасный дар. — Я не хотел бы задерживать вас после исповеди. Минхо улыбнулся: ряд ровных красивых белоснежных зубов с парой острых клыков. Он медленно направился к кабинке для исповеди, постукивая каблуками парадных туфель — парень всегда был хорошо одет, и Джисон задумался о роде его деятельности. О, а он надеялся, что после этого они смогут поговорить. Эгоистично. — Даже если вы это сделаете, вас никто не будет винить, — Джисон быстро последовал за ним. — Ни я, ни Господь. — У Господа есть множество других причин винить меня, — рассмеялся Минхо, и этот приятный смех зазвенел в ушах Джисона, словно сотня маленьких колокольчиков. — Что ж, каждый может получить прощение, — каждый из них зашёл в свою кабинку. Их разделяла лишь тонкая стена с вырезанными на ней замысловатыми узорами. Джисону хотелось бы увидеть Минхо сквозь неё. — Отец, — начал Минхо не совсем традиционным для исповеди тоном. Возможно, он и правда слишком долго не посещал церковь. — Вы знаете Левит 17:10? Это, конечно, не совсем привычный способ исповедаться. Джисон перебрал в уме множество стихов, которые он читал и заучивал наизусть, и, наконец, остановился на нужном: — «Если кто из дома Израилева и из пришельцев, которые живут между вами, будет есть какую-нибудь кровь, то обращу лице Мое на душу того, кто будет есть кровь, и истреблю ее из народа ее». Воцарилась тишина, и с другой стороны кабинки послышалось копошение: — Что, если бы человек оказался в сложных обстоятельствах? — он заговорил серьезно, с беспокойством. — Если бы кто-то не смог воздержаться от употребления крови? Бог бы тоже отвернулся от них? Джисон на мгновение задумался: ему не слишком нравился этот стих из-за того, что в нём было мало смысла, а, может, его смущало упоминание употребления крови в пищу. — Имеете в виду… переливание крови? Это нужно для поддержания жизни, Минхо-ши, это совсем другое. — Нет, — твердо ответил Минхо. — Питаться. Потребность есть и пить. Джисон растерялся: — Кровь — это жизненная сила, которая принадлежит Господу, так сказано в Левите. К чему эти споры? Вы случайно съели сундэ? Это можно простить, особенно если вы не знали… — Нет, — голос Минхо звучал нервно, напряженно, но он продолжал, теперь уже в стиле обычной исповеди. Это задело Джисона за живое. — Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил, — Джисон сглотнул, когда Минхо лихорадочно продолжил. — Прошло двести пятьдесят три года, семь месяцев и двадцать четыре дня с момента моей последней исповеди. Джисон моргнул. Он не смог сдержать смущения, сорвавшегося с его губ: — Д-двести пятьдесят три года назад? Минхо ответил молчанием. — Минхо-ши, — начал было Джисон, но был прерван. — Ты собираешься вогнать кол мне в грудь или я могу продолжить? — Джисон слышит робкий вопрос, когда шестерёнки начинают ворочаться в его голове. Распитие крови, две сотни лет, кол в сердце: Минхо — вампир. По крайней мере, если всё это не было одной большой глупой шуткой. Но даже если он был напуган, как и подобало хорошему священнику, ему нужно было отпустить чужие грехи. — Продолжай, — произнес он мягко, стараясь унять дрожь в голосе. — Если быть честным — я сам себе противен, — Ли сглотнул. — Я ни с кем толком не говорил об этом за всё то время, что не посещал церковь. — Я выслушаю тебя, — слова вырываются из его рта прежде, чем он успевает осознать. — И Господь услышит и простит. — А ты, святой отец, простишь меня? — голос Минхо был наполнен чем-то очень похожим на отчаяние. — Я не смог бы не простить тебя, Минхо-ши. Минхо сглотнул и позволил тишине заполнить кабинку, прежде чем сделал прерывистый вздох. — В юности я был очень набожным прихожанином Церкви, как и многие в то время. И больше всего на свете хотел посвятить свою жизнь Господу. Я вырос во времена поздней династии Чосон, когда христианские проповедники только-только начали появляться в Корее. Моя семья была одной из первых, кто посвятил себя этому делу. В юности, примерно в том возрасте, на который сейчас выгляжу, я заболел. Может быть, мне было двадцать пять или двадцать шесть лет. Я был одной из жертв эпидемии хонгек. Не уверен, что дети вообще сейчас это изучают. — Да, мы проходили это, — не удержался Джисон. — М-м-м, — промычал в ответ Минхо. — Я был довольно болезненным и немощным ребёнком. У меня был жар, когда я брёл по улице буквально при смерти. Вот тогда это… Существо и напало на меня. Выпило почти всю кровь. Но я очнулся. Проснулся таким голодным. Мне так хотелось пить, что я ничего не мог с собой поделать… Джисон слышал, как Минхо начал плакать, но не был уверен, как помочь ему, кроме того, чтобы позволить ему закончить. — Я убил невинную девушку, которая по доброте душевной пыталась помочь мне. А потом бросил её посреди улицы. Люди видели это. И, очевидно, в церкви мне больше не рады. — Но это не так, — мягко проговорил Джисон. — По крайней мере, ты здесь. — Ты не боишься? Джисон пожал плечами: — Возможно, мне бы следовало бояться. Но тебя я бояться не могу, Минхо-ши. Хан услышал сквозь стенку, как Ли снова сглотнул. — Я чувствовал себя таким виноватым. И до сих пор чувствую. Из-за чувства вины голодовками я практически замучил себя до смерти, но от этого стало только хуже. Я рвал людей на части. Чувства притуплялись, и я становился ещё более опасным для окружающих. — А что же теперь? — Я всё ещё виню себя, — секундной затишье. — Вот почему я пришёл. — Чувство вины и признание в нём являются первыми шагами к прощению. — Ещё я грабил больницы. — Джисон зачем-то кивает, хотя Минхо не может этого увидеть. — Мертвецы ужасны на вкус, и поэтому мой организм отказывался усваивать их кровь — меня рвало. К тому же, эти люди не получали должного успокоения. Но я не могу заставить себя убить кого-то живого и здорового. Кого-то, кто дышит. Но краденых пакетов с кровью и трупов достаточно, чтобы свести человека с ума, святой отец. — Ты всё ещё остаешься человеком, несмотря на происходящее. — Это вечное мучительное существование. Я ощущаю себя человеком, но моё тело будто совершенно чужое. — Могу представить, какового это, — вздыхает Джисон. Хан чувствует себя сумасшедшим — безумцем — из-за того, что вместо того, чтобы проткнуть его колом и облить святой водой, он хочет предложить ему себя. — Ты можешь пить кровь, при этом не убивая? — Для этого нужна большая выдержка, но, да, могу. Один человек, может быть, лет сто назад, просил об этом. После он привёл за собой всю деревню, чтобы убить меня. Сейчас я оставляю в живых только людей с шизофренией и деменцией, — он сглатывает. — Боюсь, ещё одно такое покушение я бы не пережил, особенно с учётом современных технологий. Меня почти смертельно ранили. Хотя иногда мне и правда хочется умереть. — Из-за того, что ты прожил долгую жизнь? — Да, и из-за страданий, которые я приношу другим. Но я не могу этого сделать, не признавшись во всём. Сердце Джисона замерло: — Минхо-ши. Ли не ответил. Джисон почувствовал, что его вот-вот вырвет. Мужчина пришёл сюда, чтобы исповедаться, а потом покончить с собой. Либо от рук церкви, либо от своих собственных после исповеди. Хану нужно было потянуть время — заставить его поверить, что он чего-то стоит, возможно, дать ему цель или чем-то привязать его к этому миру. — Я по-прежнему искренен в своей вере, отец. Даже сотни лет и покушения на мою жизнь со стороны церкви не смогли этого изменить. Но мне нужно покончить со всем этим. — Минхо, возможно, это не совсем корректно с моей стороны, но мы можем выйти из кабинки? — Зачем?.. — Я не причиню тебе вреда, если ты подумал про это. — Прости меня за все мои грехи и за грехи моей прошлой жизни, — словно доверяя словам Джисона, как словам Господа, Минхо аккуратно открыл дверцу своей кабинки и вышел наружу. Хан тихо последовал за ним. — Ты прощён, — тихо шепчет Джисон. — Собираешься убить меня? — нервно спрашивает Минхо после минутного молчания. — Ты голоден? — вопрос срывается с губ священника. Ничего необычного, буквально будничная тема для обсуждения. Хан полагает, что красивые молодые люди — его ахиллесова пята. Минхо сглатывает, прежде чем его взгляд опускается к чужому горлу; прежде чем он снова поднимает глаза и встречается взглядом с Джисоном. — Я никому не скажу. Я предлагаю. — Ты… — рот Минхо приоткрылся, демонстрируя чужому взору острые клыки на верхней челюсти, прежде чем Ли быстро прикрыл его рукой. — Мне показалось, что будет немного богохульно — предлагать себя в кабинке для исповеди. — То есть… — Минхо сделал паузу. — Ты знаешь, что идёшь против Господа, но всё равно?.. — Я забочусь о твоём благополучии, Минхо-ши, — Джисон сделал шаг к нему. — Даже если твои потребности не такие… Как у меня. Ещё шаг. — В Евангелие от Матфея говорится: «Ибо голоден был Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и напоили Меня; странником был, и приняли Меня;». Джисон сделал ещё шаг вперёд, и теперь они стояли практически вплотную друг к другу. Несомненно, это было абсолютно корыстное и совершенно эгоистичное потакание своим желаниям со стороны Джисона. — Стих десятый 58-й главы книги пророка Исаии гласит: «И отдашь голодному душу твою и напитаешь душу страдальца: тогда свет твой взойдёт во тьме, и мрак твой будет как полдень». — Святой отец, я не могу. Я не позволю себе, — произнес Минхо, но Джисон заметил, куда устремился грешный взгляд его тёмных глаз. — Минхо-ши, я предпочел бы молить Господа Бога нашего о прощении, чем потерять твою душу сегодня вечером. — Отец… — Нет. Это… Это больше не касается меня, как твоего священника. Сейчас это говорит не отец Джисон, а просто Джисон. — Джисон… Я не могу. Просто не могу… — Минхо, ты можешь. Взгляд Ли мечется по помещению, по телу Джисона, по чему угодно, лишь бы не застрять на одном месте. Хан поднял руки и потянулся, чтобы расстегнуть пуговицы на колоратке. По расширившимся глазам Минхо и рукам, что перестали дрожать, Джисон знал, что Ли понял, что тот собирается сделать. — Минхо, — серьёзно, Джисон был чёртовым эгоистом. Он вплотную приблизился к старшему, почти обнажая для него шею. Всё это было так эгоистично. Да, как видите, грех может быть довольно опасным. Опасным, но таким приятным. — Пей. Он почувствовал, как руки Минхо легли ему на бёдра. Это ощущалось так приятно и так правильно, что Джисону было трудно поверить, что потакание своим желаниям и слабостям было грехом. Он никогда не позволял себе ничего серьёзнее ночных фантазий. Чувство опасности было так восхитительно на вкус. — Джисон… Отец, я… — Т-с-с… Бедное дитя, — Джисон поднял руку, чтобы прикоснуться к чужой щеке. Минхо был таким хрупким, несмотря на то, что был старше его на два столетия. Хан снова едва открыл чужому взору свою шею, чтобы, возможно, поискушать Ли ещё немного. Хотя, очевидно, Минхо не нуждался в этом, потому что, едва ли Джисон приоткрыл рот в попытке уговорить его, чужие губы оказались на его собственных. Они были мягкими, даже нежнее, чем он мог себе представить. Однажды, во времена своей глупой молодости, Джисон поцеловал девушку. Всё это ощущалось совсем не так, как сейчас. Ничего подобного, что заставило бы его сильнее прижаться к Минхо, провести руками от щеки к затылку, чтобы притянуть парня ещё ближе. Джисон не знал, как пользоваться языком, но он, несомненно, мог попробовать. Это чувство — этот грех — оно было слишком приятным, чтобы просто так взять и отказаться от него. Одно дело — воздерживаться от греха, не осознавая всю сладость его клыков, но другое: испить яда, который он источает. Хан был не в состоянии остановить себя сейчас. Джисон почувствовал, как его язык коснулся острых клыков во рту Минхо, почувствовал, как вампир застонал. Восхитительный звук. Хану никогда не нужно было становиться священником — он знал, что слишком жаден для всего этого. Ему хотелось услышать этот звук ещё раз. Кровь, смешавшаяся на их губах, стала для вампира красной тряпкой. Он ещё сильнее прижал Джисона к себе, пока они, спотыкаясь, не вернулись в кабинку для исповеди. Если это не поможет заглушить звуки, то хотя бы поможет спрятать их от посторонних глаз. — Я немного растерян, — произносит Джисон между поцелуями. Он никогда раньше не чувствовал себя таким глупым. — Ты в порядке? — спрашивает Минхо, неизменно внимательный и заботливый. Он отстранился, чтобы посмотреть на растрепанного Джисона. Ли выглядел ненамного лучше: его глаза были тёмно-красными, а на губах и зубах виднелись небольшие следы крови. — Да-да, пожалуйста, — умоляя, пролепетал Джисон, снова приникая к нему в поцелуе. Минхо аккуратно прикусил его за губу, и от лёгкого пощипывания у Джисона возникло странное чувство, что он начинает парить, от которого у него перехватило дыхание, и заставило насторожиться. — Минхо-ши. — Хён. — М? — Зови меня «хён». Пожалуйста, Джисон. — Минхо-хён, — Ли застонал в ответ, сжимая бедра Джисона. — Минхо-хён, ты околдовал меня? Минхо несколько раз моргнул, отстраняясь: — Что… Нет? Я не могу. — Но ты действительно просто… — начал было Джисон, когда его глаза остекленели, — Прости меня, ибо я согрешил. — Отец… — Я возжелал тебя. Это так эгоистично. С тех пор, как ты впервые вошёл в двери церкви, у меня были самые богохульные фантазии, и я знал, что никогда не смогу воплотить их в жизнь. Я желаю видеть тебя. В своей спальне и в моём доме — в моём воображении ты везде. Вполне логично предположить, что ты очаровал меня. Мы ведь едва знакомы, но я только что нарушил свой обет безбрачия, чтобы поцеловать тебя. Со мной определённо что-то не так. — С тобой всё в порядке, — Минхо запускает руку в его волосы, нежно поглаживая. — На самом деле, это я думал, что ты меня заколдовал. Думал, что, может быть, ты сверхъестественное существо или колдун, наложивший на меня заклятие. Я увидел тебя на одном из благотворительных мероприятий в больнице — один взгляд, и вот я в церкви, спустя две сотни лет, в течение которых она только и делала, что пыталась убить меня. Джисон уставился на него, потеряв дар речи. — Я тоже хочу видеть тебя у себя дома, Джисон-а. А затем Джисон опустился на колени, прижимая Минхо к стенке исповедальни. Чтобы его грех был вознагражден, нужно сделать последний рывок, который оборвёт нить, за которую Джисон держался всю свою жизнь. — А что насчёт твоей спальни? — Ах, разве это не было бы богохульством? — произнёс Минхо, пока его ладонь всё ещё покоилась в чужих волосах, мягко притягивая его к выпуклости на штанах. — Не слишком ли мы далеко зашли, чтобы сейчас беспокоится о таких вещах? — Полагаю, да, — Хан смотрел на него снизу вверх своими огромными оленьими глазами, полными желания. — Ты такой красивый, Джисон. Джисон не совсем понимал, что нужно делать, но знал, что это уже происходило в его самых сокровенных фантазиях. Он прижался губами к брюкам Минхо, и тот сдавленно выдохнул. Рука в волосах напряглась. Хан упивался чужими вздохами и тем, как глаза Минхо с каждой секундой становились всё более дикими. — А ты точно уверен, что священник? Джисон согласно кивнул: — Просто не встречал никого, ради кого стоило бы согрешить. — Боюсь, ты напрасно тратишь на меня своё время. Церковь точно лишит меня головы после всего этого. Джисон принялся возиться с поясом брюк Минхо, в попытках достать то, в чём он прямо сейчас так сильно нуждался. — Они не посмеют. Я и есть церковь. Это только между мной, тобой и Господом. — Бог не простит меня за то, что я осквернил его маленького священника. — Господь всегда прощает. Хан наконец вытащил член Минхо из штанов, и, словно опытная шлюха, шлепнул себя им по щеке. — Боюсь, он не простит мне того, что я хочу украсть тебя и оставить только для себя. Хочу попробовать тебя на вкус, Джисон. Хан застонал от его слов, и хватка на волосах усилилась. Фантазия становилась реальностью: Джисон оставил целомудренный поцелуй на кончике члена Минхо. — Боже, Джисон. — Не помяни имени Господа Бога твоего всуе. Минхо усмехнулся, когда Джисон провел губами по его члену. — Ты не тщеславный. Ты — благословенный. Такой ангел, Джисон. Ты — мой Бог, — Джисону не стоило обращать внимания на то, как его собственный член дернулся от интереса. Думается, что он и так зашёл слишком далеко, чтобы беспокоиться о святотатстве. Джисон взглянул на него влажными глазами: — Твой Бог? — он нежно коснулся губами кончика члена, и это усмирило ощущение зудящего греха в его сердце. — Мой спаситель. Мой Джисон — Хан застонал, прижимаясь к нему ещё сильнее. — Ты такой идеальный, — хватка на его волосах ослабла, становясь мягкой, наполненной обожанием. Как Джисон мог существовать без этого так долго? Без этого чувства, когда тебя так греховно любит другой человек. Он полагает, что это было грехом лишь отчасти, с другой же — чистой любовью. Ведь тот факт, что они оба были мужчинам, делал даже самые нежные и чистые поступки нечистыми в глазах окружающих. Джисон продолжал двигать головой, наблюдая, как на него сверху смотрят изумленные и полные обожания глаза. Хан был уверен в своей неловкости. Он не понимал, как нужно, несколько раз царапал зубами, но, всё же, всё это казалось таким правильным, даже несмотря на его ошибки. — Ты так хорош, Джисон. Я думаю — боже — думаю, что ты для меня, словно рай, — бормочет Минхо, заставляя Хана застонать и приложить ещё больше усилий, чтобы доставить ему удовольствие. — Знаешь, я бы посвятил себя тебе. Каждый день, — он тяжело задышал, прижимаясь к Джисону. Он был близок. Джисон отстранился, позволяя рукам крепко обхватить чужой член, чтобы довести Ли до оргазма своими ловкими пальцами, превратив его лицо в прекрасное произведение искусства. — Джисон-а… — выдохнул Минхо, положив руку ему на подбородок, приподнимая его так, что у Джисона не было другого выбора, кроме как посмотреть ему в глаза. Было так легко уверовать в его слова о том, что Джисон был всем, что у него есть, что ему можно поклоняться. Хан видел всё это в его глазах. — Минхо-хён. — Пожалуйста, — нервно начал Минхо, — Я… Это несправедливо. Моё стремление… Желание заботиться о тебе в моем собственном доме, относиться к тебе как к супругу… Это эгоистично и -- — Получается, это неправильно, что я, в свою очередь, желаю того же? — Ты… — Укуси меня, Минхо-хён — умоляюще прошептал Джисон, пока Минхо вытирал заботливыми прикосновениями слёзы с его лица большим пальцем. Его слова заставили Ли замереть. — Сделай меня своим, увези домой. — Но церковь… — Первое послание Петра, глава 4, стих 8, — Джисон поднялся с колен и запечатлел целомудренный поцелуй на мягких губах Минхо. — «Прежде всего, преданно любите друг друга», — ещё один поцелуй, полный обожания. — «потому что любовь перевесит множество грехов». — Они придут и за тобой тоже. — Мне не нужно от них одобрения моей веры, — Джисон улыбнулся ему. — Мне нужен только Бог, и я могу трактовать его слова так, что он вовсе не против происходящего. — снова поцелуй. — Выпей моей крови, дорогой. Это было тем единственным подтверждением, в котором нуждался Минхо, прежде чем вонзить клыки в шею Джисона, заставив его застонать. То же чувство, что и на губах — лёгкое покалывание, прежде чем в этой области появилось едва заметное онемение, из-за которого Хану захотелось перестать думать. Он почувствовал, как Минхо слизывает языком кровь, стекающую с его шеи, и ощутил тепло, перекрывающее немоту. Это было истинное блаженство, божественное наслаждение. Как только Минхо, казалось, насытился, он оторвался от изгиба его шеи, с перепачканным кровью ртом. Наверное, это должно было напугать Джисона. Но глаза напротив были уже не красные, а приятного тёплого тёмно-миндального цвета. Кажется, что он был человеком, умирающим с голода: взгляд метался между глазами, губами и кровью на чужой шее. — Детка, — Минхо тяжело дышал. Джисон улыбнулся: — Я сочиняю музыку. — Хм? — Минхо смолк из-за внезапной смены темы и склонил голову набок, как растерянный щенок. — Раз уж я ухожу из церкви, то смогу больше времени уделять музыке — он улыбнулся ещё шире своей милой улыбкой, удержать себя от поцелуя которой Минхо не смог. — У меня есть пара свободных комнат, ты можешь переоборудовать их в студии, — Минхо вернул ему в ответ лёгкую влюблённую улыбку. — И тебе не обязательно покидать церковь… — он опустил глаза. — Я знаю, что это делает тебя очень счастливым, верно? Джисон кивнул: — Да, очень. — Могу держать это в секрете, если хочешь. Я не против. — Да, хорошо — Джисон нахмурился. — Я прожил всю свою жизнь в борьбе между моей любовью к церкви и моей любовью к себе. — он взял Минхо за руки. — Могу пойти проповедовать в какую-нибудь очень толерантную англиканскую церковь или что-то в этом роде. Представить тебя моим мужем? Минхо тихо рассмеялся, от чего у Джисона зазвенело в ушах от любви, что вырвалась наружу. — Муж? Не слишком ли мы торопим события? Джисон рассмеялся в ответ, наблюдая, как лицо Минхо посветлело. — Думаю, мы уже слишком много раз перегнули палку сегодня ночью для того, чтобы беспокоиться об этом. — Я бы не задумываясь стал твоим мужем, если бы церковь разрешила это, — Минхо улыбнулся немного печально. — Тогда давай найдем церковь, которая позволит нам сделать это, — Джисон поцеловал грустную улыбку, в ту же секунду исчезнувшую с лица Минхо. Они оба рассмеялись. — Пошли, пока солнце не взошло. Минхо кивнул. — Пойдём домой.