So close

      Шиын снова сидел на полу у себя в комнате. Это было чем-то вроде привычки или ритуала: возвращаться домой после школы или дополнительных, переодеваться в кофту с надписью «optimist club», которую ему со смехом подарил Ан Сухо, накидывать сверху широкий худи, потому что в квартире до жути холодно (он то ли забыл закрыть окно перед выходом, то ли вдруг решили отключить отопление, — впрочем, не важно), натягивать капюшон на глаза и опускаться на пол, спиной к кровати. Конечно, никогда не включать свет — оставлять только настольную лампу на столе в углу комнаты и экран телефона, тускло светящийся в его руках, с уже открытым плейлистом. И главное: в ушах беспроводные наушники. Пожалуй, самое важное в этой привычке.       Он часто был в наушниках. Иногда слушал не музыку, а аудиокниги, видеоуроки. Никогда не что-то одно, но всегда по похожим причинам. Иногда — чтобы заглушить донельзя глупые мысли; иногда — чтобы не чувствовать тихое одиночество, которое, впрочем, всё равно пряталось где-то между строк и в текстах песен; иногда — чтобы просто услышать хоть чьи-то голоса. Он не говорил об этом никому, и никто никогда не спрашивал. Потому что для всех всё выглядело нормально. Потому что он улыбался самыми уголками губ, едва заметно, когда это было надо; отвечал на чужие сообщения, когда было нужно; и приходил на встречи, когда если его звали.       И Сухо посчастливилось — действительно посчастливилось — знать об этом чуть больше остальных. Не всё полностью, но вполне достаточно, чтобы не проходить мимо.       С недавних пор он стал довольно частым гостем в квартире Шиына. Тому не нравилось, что друг, устав после работы, спит в школе, не возвращаясь домой. И в один момент, не выдержав, он протянул ему слегка помятый (явно от нервов) по краям листочек с кодом от электронного замка на двери. На удивлённый взгляд и приоткрытые от шока губы тогда только неловко пробормотал, что по утрам они могли бы ходить на учёбу вместе. А Сухо и не нужно было повторять дважды.       Он вошёл в квартиру, стараясь не сильно шуметь, закрывая входную дверь, а после заглянул в комнату. Тихо, без привычного «эй» или щелчка пальцами. Не потому, что хотел напугать, скорее, не хотел мешать. Он видел эту позу Шиына, в которой тот сейчас находился, уже далеко не в первый раз. Видел, как он будто сворачивается внутрь себя и становится меньше. Не физически, нет — скорее, эмоционально. Как будто пытался вовсе исчезнуть, но делал это вежливо, чтобы никому не мешать и не доставлять неудобств. Хотя, казалось бы, кому?       Сухо остановился у порога. Пожалуй, просто так входить в чужое личное пространство было не совсем вежливо, но и вырывать друга из раздумий ему никак не хотелось. Несколько секунд он просто смотрел в сторону Шиына, раздумывая о правильности своих действий. Потом всё же шагнул ближе, прошёл мимо стола — почти до педантизма аккуратно заставленного учебными принадлежностями, — склонился над кроватью и сел рядом. Не на кровать, а так же, как Ён, на пол. Идентично, почти полностью повторяя его положение, облокотившись о край изголовья.       Сел совсем тихо, без слов, чтобы не напугать. Подтянул ноги к себе поближе и положил руки на колени. Рядом — осязаемое тепло, но Шиын по-прежнему не обернулся. Только совсем немного шевельнулся, будто уловил его движение, но всё же не вышел из своего то ли кокона, то ли заточения.       — Шиын, — позвал Сухо негромко.       Тот никак не отреагировал. Музыка, наверное, играла слишком громко. Хотя Ан и ругал его за это, прося так не делать. Или он просто не хотел никого слышать. Сухо подался чуть ближе и наклонился к чужому плечу.       — Шиын-а, — повторил он так же тихо, на грани шёпота.       Ён слегка вздрогнул. Не испугался — знал, что в квартиру могли войти только Ан или отец, — но глаза открыл резко. В них — совсем лёгкое замешательство, как будто его только что выдернули из продолжительного сна. Повернул голову, увидел Сухо рядом, почти что вплотную. По-ленивому, медленно достал один наушник из уха, и музыка на долю секунды прорвалась к ним двоим наружу: медленная, ритмичная, с глубоким вокалом.       — Прости, — прохрипел он, с непривычки от того, что долго не разговаривал, и, чуть помычав, продолжил: — Не заметил.       — Порядок, — Сухо чуть улыбнулся, продвинувшись поближе (куда ещё больше?). — Что слушаешь?       Шиын неуверенно пожал плечами:       — Просто плейлист. Ничего особенного.       — Дашь мне послушать?       Он не спросил, можно ли — это же Сухо. Не сделал даже короткой паузы, чтобы получить согласие, а просто протянул руку вверх ладонью. Шиын чуть замешкался, буквально на секунду, а потом всё-таки снял правый наушник и аккуратно вложил его в ладонь друга. Тот сразу же вставил устройство в ухо.       Голос в песне был мужской, спокойный, немного глухой, но с какой-то мягкой натяжкой, будто ноты его тянулись чуть дольше, чем нужно, дольше, чем позволено тишиной. И в этом было что-то такое личное, почти интимное, как если бы он пел только для одного-единственного слушателя.       Музыка — медленная, вязкая, как недопитый чай в холодной чашке. Ни капли не оптимистичная, как и сам Шиын. Простая, но с какой-то особенностью, за которую так и хочется зацепиться. И прямо в ней разливаются тихие слова о любви. Не той, что кричит и требует, не радостной и не лёгкой. А той, которую по-настоящему бережно носят с собой, даже если никто этого не видит. Которая не жжёт, но греет так сильно, что иногда становится больно. Тихой, терпимой и всё равно неизбежной. So close, so close...       Сухо не стал ничего говорить. Он, в принципе, не любил говорить, предпочитая действовать. Слова казались ему лишними, когда можно было просто быть рядом. Музыка текла ровно, будто между ними, заполняя воздух тонкой, почти невесомой плёнкой. Она не мешала тишине, наполнявшей комнату, — наоборот, подчёркивала её.       Парень не спрашивал, почему именно эта песня. Почему именно сейчас. Не пытался угадать или влезть со своими неуместными чувствами, не дослушав песню. Но знал — просто знал, — что для Шиына она что-то значит. Намного больше, чем просто мелодия или голос. Знал это по тому, как тот сидел: чуть напряжённо, с приподнятыми плечами, будто сдерживая что-то внутри.       И глаза. Эти глаза Шиына. Они были как закрытая дверь. Сухо всегда мысленно ругал себя за это сравнение, но не мог найти точнее: открываешь и не знаешь, хочешь ли войти, потому что вдруг поймёшь о себе то, что знать на самом деле не готов. Yet so far away (so far)...       Он чуть приблизился. Сначала едва заметно, будто просто наклонился, чтобы лучше расслышать мелодию или разобрать чужое дыхание рядом. А потом — ещё чуть-чуть, ближе, почти неосознанно, словно тянулся к теплу, которого так не хватало. Его лоб оказался у самой макушки Шиына, так близко, что тот мог бы почувствовать тепло его кожи, если бы задумался. Но в тот момент лишь мог задержать дыхание, забывая, как дышать. Сухо не касался сразу, медлил, как будто спрашивал без слов, разрешали ли ему этот момент. А потом всё-таки позволил себе эту близость. I don't know (I don't)...       — Шиын-а.       Его глаза нервно бегали туда-сюда, никак не находя, за что зацепиться: то встречаясь с глазами напротив и сразу же отводясь, то снова скользя вниз, на чужие пухлые губы — такие, что от одного взгляда по телу прокатывалась дрожь. Он почти незаметно облизывал свои, будто пытался вернуть себе самообладание вместе с дыханием, сбитым этой тишиной, близостью и ожиданием. И когда на его щеке вдруг появилась ладонь Сухо, тёплая, почти что горячая, Ён с трудом сдержал себя, чтобы не застонать от облегчения.       От этой внезапной близости хотелось забыть обо всём. Ладонь была согревающей, почти обжигающей на фоне ледяного воздуха комнаты, хотя Ён и без того был уверен, что его лицо пылает не меньше раскалённого металла. Касание казалось таким неуверенно-бережным, таким нежным, будто Ан держал не лицо, а тонкий фарфор, который тронь чуть сильнее — и он рассыплется в ладонях. Шиын всей кожей чувствовал эту осторожность, эту немую заботу. И от этого хотелось только одного: уткнуться в ладонь Сухо, прижаться крепче, закрыть глаза, приласкаться. Ощутить себя нужным. Остаться в этой теплоте навсегда. How to be solo (no)       — Шиын-а, — парень тихо, едва шевеля губами, шептал это, но Ён мог поклясться, что звучало это почти оглушающе. И что Сухо улыбался.       Ан приблизился медленно, будто сквозь тягучее притяжение «кожа к коже», выдыхая горячий, сбивчивый воздух прямо в лицо напротив. От этого по телу Шиына пронеслась волна мурашек — тонкая, дрожащая, — как будто тело отозвалось намного раньше его сознания.       И тогда Сухо поцеловал. Неумело, немного неловко, но до чёртиков нежно, прикасаясь разгорячёнными губами к чужим, таким же тёплым и трепещущим. Он осторожно смял нижнюю губу, будто на пробу, мягко покусывая, словно боялся сделать больно, и ловя в ответ тихое, почти неслышное мычание. И всё же он отстранился — лишь на миг, чтобы вновь склониться и едва ощутимо коснуться уголка губ, оставляя после себя горящую пламенем кожу.       А после, с той же пугающей мягкостью, почти несмело, уткнулся носом в волосы Ёна — такие мягкие и тёплые. Они пахли чем-то простым: шампунем, может быть, или просто тем, как должен пахнуть кто-то знакомый, кто-то значимый, кто всегда рядом. Ан закрыл глаза и остался так, затаившись, как будто боялся спугнуть и эту близость, и самого себя в этом невесомом моменте. So don't go, oh, no, just stay...       Шиын замер. Несколько секунд ни единого движения, будто время на мгновение застыло вместе с ним. Только дыхание, уже восстановившееся, тихое, неровное, будто где-то внутри что-то дрогнуло.       Потом медленно, очень медленно, с осторожностью, граничащей с робостью, он развернул голову, и его лоб лёг в изгиб между плечом и шеей Сухо — туда, где тепло живёт ближе всего к коже. Это движение получилось почти случайным, почти инстинктивным. Почти — потому что в такие моменты случайности не бывают совсем случайны. Бывает только то, к чему тянет сердце.       Он не сказал ни слова. Не обернулся, не поднял взгляда, не искал одобрения. Просто остался в этой тишине, которую они оба разделяли. Только чуть выдохнул, почти неслышно, как будто отпустил старый, тяжёлый груз, что держал внутри себя слишком долго. И в этом выдохе Сухо нашёл намного больше, чем в любых словах. You and I were bright, shooting through the sky daily (yeah)...       Музыка продолжала звучать ровным, но чуть дрожащим фоном. Один наушник в ухе Сухо, второй — у Шиына. Их головы чуть касались друг друга, но этого было достаточно, чтобы в полной мере ощущать близость. Воздух вокруг был холодным, колким и пронизывающим, но в тёплых и осторожных объятиях это казалось совсем неважным.       Никаких слов. Только звук, который теперь был им обоим понятен. Ён не знал, как это получилось. Он не планировал, не надеялся и уж точно не хотел себе лгать — больше не хотел. Просто… этот вечер был обычным. Он хотел послушать музыку. Погрузиться в неё и в себя. А потом — Сухо. Рядом. Близко. Ближе, чем когда-либо. Не отстранился, не задал ни одного вопроса, не пытался спрятаться за усмешкой и иронией. Он просто остался рядом. И этого оказалось достаточно. Lighting up the night, wasn't always right, baby (mhm)...       Это было страшно. До щемоты. До кома в горле, который невозможно проглотить. Потому что Шиын знал — не вдруг, не внезапно, а давно, тихо, почти незаметно, — что он влюблён       Не вспыхнул, не утонул сразу, а будто впитал в себя это чувство постепенно: день за днём, взгляд за взглядом. Он влюблён беззащитно — так, что даже дышать рядом иногда трудно. Безнадёжно — потому что не ждал ничего взамен, не смел даже мечтать. Не как в кино — без больших сцен и признаний.       Просто он знал. Знал по тому, как взгляд Сухо заставлял его забывать, где он находится; по тому, как его голос отзывался внутри едва уловимым дрожанием; по тому, как всё внутри согревалось до невозможности, когда тот был рядом — просто рядом, ничего не говоря и ничего не делая. Знал и поэтому носил это чувство внутри, как самый бережный секрет. Такой, которым не делятся. Даже с собой. Прятал, прижимал к себе, как что-то хрупкое, чтобы не треснуло от одного неверного слова. Потому что боялся потерять даже ту дружбу, что у них была. Yeah, every time that we realised it's crazy...       А теперь Сухо — вот так. Уткнулся в него молча, спокойно, без требований и объяснений. Просто тихо положил на него голову, доверяя, зная, что его примут. Будто так можно, позволять себе такую нежность, целовать его, дарить прикосновения, которые для Шиына значат целый мир. И вдруг Ён понял: возможно, влюблён был далеко не он один. And you save me...       Музыка закончилась. Тишина заполнила уши, но не нарушила мгновения. Никто не шевелился. Только дышали. Ровно, почти что синхронно. В унисон.       — Это твоя любимая? — спросил Сухо шёпотом.       Шиын кивнул. Он не мог говорить: горло пересохло, а слова застряли, не дойдя до губ, потому что всё нужное уже, казалось, было произнесено без них. Ан чуть улыбнулся, и его губы еле-еле коснулись чужой кожи. Дыхание мягко скользнуло по шее Ёна, вызвав по телу тонкую, предательскую дрожь.       — Мне тоже понравилась, — сказал он после паузы, а потом мягко посмеялся, почти хихикнув: — Очень… точная.       Шиын не ответил. Не потому, что не хотел, — просто не нужно было. Он лишь сильнее прижался к чужому теплу, будто впуская Сухо ещё ближе, позволяя ему остаться в тишине и уюте их объятий.       А Ан отстраняться и не собирался — лишь мазнул носом по впадине на шее, устраиваясь поудобнее, и нажал «повторить» на экране телефона, к которому были подключены наушники. Сегодня он собирался сорвать все его законные поцелуи с губ Шиына — те, которые они упустили из-за их глупого и долгого молчания.