История одной библиотеки.

Беллами. Время показало, что забота у него — выборочная роскошь. Тепло и безграничное внимание он хранил для одной-единственной — своей сестры. Для Октавии он становился щитом, опорой, всем. А остальные? С ними он был вежлив, сдержан, аккуратен. Почти холоден. Как будто бы чувства у него были дозированными, и вся их полнота давно принадлежала лишь одной душе. Тем не менее, он не запрещал другим любить его. И, пожалуй, даже не возражал. Слишком хорошо знал, как выглядит: взгляд из-под нахмуренных бровей, резкие скулы, голос, способный одновременно успокоить и разжечь — он пользовался этим. Умел быть мягким, когда хотел, и знал цену каждой своей улыбке. Девушки приходили в его палатку, словно мотыльки на свет. Кто-то — с надеждой, кто-то — из жажды близости. Но все уходили. Рано или поздно. Чаще — рано. Одна ночь. Без обещаний. Без объяснений. Это было несправедливо. Почти жестоко. Но никто не говорил об этом вслух. Ни одна из них. И я — тоже молчала. Я не искала встречи. Не старалась понравиться. Не бежала за ним, как делали другие. Но и не осуждала вслух. Я просто… не понимала. В чём вся эта магия? Откуда культ? Да, он был красив. Спору нет. Но чтобы до такой степени, чтобы терять рассудок?.. Нет, уж, увольте. Меня он не пытался затащить — ни взгляда, ни фразы, ни жеста. И я не стремилась. Между нами царило странное молчаливое равновесие: он знал, что я не одна из тех, кто приходит по ночам, а я — что он не станет пытаться. Это даже не было договором, скорее — негласным пониманием. Я наблюдала со стороны, прислушивалась к сплетням, слышала шепоты девушек у костра. И поняла: никто туда не шёл насильно. Все приходили сами. По своей воле. И вот этого я не понимала. Не укладывалось. Возможно, я была слишком начитанной. Книжки рассказывали другое. В них любовь — всегда с искренностью, с трепетом, с боязнью потерять. Там мужчины борются, добиваются, держат за руку, когда страшно, а не отпускают в утро, не сказав ни слова. Я долго жила в этих мирах, сотканных из страниц. И, наверное, не сразу поняла, насколько сурова и приземлённа реальность. Здесь любовь была редкостью, а секс — частым гостем. Быстрым, мимолётным, без корней. Типично. После Маунт-Везер всё изменилось. Что-то в нас всех треснуло, оголилось. Стало меньше иллюзий и больше молчания. И, странным образом, именно тогда мы с Блейком начали чаще пересекаться. Работали вместе — не по приказу, по необходимости. И эти моменты были… непростыми. Диалоги между нами нельзя было назвать лёгкими. Они были с подтекстами, с паузами, с искрами. Он говорил мало, но метко. Я — сдержанно, но честно. Где-то на грани поддразнивания, где-то — почти по душам. Иногда почти дружеские. И я ловила себя на мысли, что это странно приятно. И страшно. Он же был ублюдком, как он мог быть таким дружелюбным? И тогда всё изменилось. Не резко, не с громким щелчком, как в книгах, где герои вдруг осознают чувства и бросаются друг к другу в объятия. Нет. У нас всё случалось тише. Почти незаметно. Похождения прекратились. Это даже не я заметила. Не сразу. Просто как-то раз, возвращаясь с патруля, я услышала, как одна из его бывших — ночная бабочка в шкуре влюблённой — жаловалась подругам, с надрывом в голосе: — Блейк совсем одурел. Сам на себя не похож. Я у него уже около двух месяцев не была… Я тогда едва не рассмеялась. Улыбнулась про себя — не ехидно, не с торжеством. Просто... по-доброму. «Прикольно, — подумала я, — прозрел, малой». С тех пор всё потекло как-то ровнее. Без резких перепадов. Мы продолжали работать вместе — сначала по нужде, потом по привычке, а вскоре — уже просто так. Дни складывались в недели, разговоры становились всё непринуждённее, спокойнее. Он больше не был героем с обложки, не тем самым «суперменом», вокруг которого крутились головы и ломались сердца. Он стал другим. Настоящим. Смешным, упрямым, временами занудным. И в этой обычности вдруг появилось то, чего раньше не было — тепло. Он стал другом. Настоящим. Без фальши, без задней мысли. Просто рядом. И это было... даже важнее, чем всё остальное. Одним мёртвым вечером — таким, когда в воздухе стоит тишина настолько плотная, что кажется, она тоже устала — я сидела в нашей так называемой комнате отдыха. Мы все её так звали, хотя уют в ней был относительный: несколько видавших жизнь диванов, огромный деревянный стол с выцарапанными на нём именами, и тёплый свет, который не всегда горел, но сегодня — горел. Я читала. Плед на ногах, тишина — редкость, за которую держишься. Он зашёл бесшумно. Почти растворившись в полумраке. Но его появление осталось незамеченным ровно до того момента, пока тяжёлая сумка не плюхнулась на пол с глухим бах. Я наклонилась вбок, покосилась на неё, приподняв бровь: — У тебя там что, кирпичи? — Книги, — спокойно бросил он, будто это был самый очевидный ответ на свете. Я, кажется, замерла. Нет, правда — застыла. Словно сама книга в руках перестала существовать. — Ты… читаешь? — выдохнула я, почти шёпотом, сбросив плед и положив свою книгу на стол. Голос прозвучал, как будто я спросила: Ты умеешь летать? — Так удивляешься, будто я выгляжу как необразованная обезьяна, — отозвался он с усмешкой. — Так и выглядишь, — хихикнула я, скользнув вниз по дивану, к сумке. Осторожно расстегнула молнию и заглянула внутрь. Классика. Настоящая. Никаких комиксов, никаких дешёвых книжонок. Джейн Остин. «Гордость и предубеждение». Углы страниц аккуратно загнуты. Пара других романов — Эмили Бронте, Чарльз Диккенс. Все книги потрёпанные временем, но бережно хранимые. Старые, но не убитые. — Ты их куда несёшь? — спросила я, слегка растерянно, всё ещё держась за «Гордость и предубеждение». Он пожал плечами, будто это был пустяк: — Тебе. Я их уже читал. А ты, как я заметил, тоже любишь зависать в выдуманном мире. Я моргнула. Несколько раз. Настолько неожиданным был этот… жест. Подарок, по сути. — Серьёзно? — спросила я, как будто не поверила. — Да, — просто сказал он, без улыбки, но с тем спокойствием, за которым всегда пряталось настоящее. И мне, вдруг, стало как-то тепло. По-настоящему. — Они у тебя откуда? — не удержалась я, глядя, как он спокойно присаживается рядом, будто мы обсуждаем что-то обыденное, как погоду. — Эм, ну... мама читала. И я тоже вот, — сказал он, неловко почесав затылок. — Типа семейной реликвии. Я не знала, что сказать. В груди будто потеплело. — Классно... — выдохнула я почти шёпотом, завороженно глядя на обложку «Гордости и предубеждения». Старая, с потёртыми краями, она почему-то вдруг стала для меня ценнее любого оружия или пайка. Беллами вдруг усмехнулся и, немного наклонившись ко мне, заговорщически бросил: — Ты вообще в курсе, что тут есть библиотека? На этом корабле. Я застыла. Второй раз за вечер. Это уже рекорд. Не уверена, что он завлекал девушек так, но прямо сейчас я готова кинутся ему в кровать без задней мысли. Шучу, конечно. — Что?! — почти вскрикнула я. — Оо, понятно, — протянул он, усмехаясь. — Ну, это ответвление от не самой богатой части Ковчега, но кое-что ценное там правда есть. Я жил в этой части, и большинство книг отдал туда, когда всё началось. Эти, — он кивнул на сумку, — тоже хотел туда отнести. Но потом вспомнил, что ты читаешь. Решил: может, тебе нужнее. Я переваривала это. Он. Беллами Блейк. Книги. Библиотека. Забота. Слишком много новой информации за один вечер. — Я не знала… Я росла на Фениксе. Там и впрямь не до библиотек было. Можешь сводить? Она работает? — Пойдём, — просто ответил он и полез в карман. Металлическая связка ключей звякнула в его руке. — Не работает. В смысле — библиотекаря нет, но Кейн мне отдал ключ. Сказал, хоть кто-то пусть следит, чтоб там плесень не завелась. Я аккуратно, почти с благоговением, сунула роман обратно в сумку и уже потянулась поднять её, но он мягко, но уверенно остановил меня: — Я сам. Он легко подхватил сумку, будто она весила не больше подушки, и мы пошли. Шли по длинному, чуть скрипящему коридору, тускло освещённому лампами — но почему-то мне казалось, что свет стал теплее. Или это просто был один из тех моментов, которые запоминаются надолго. Библиотека оказалась гораздо больше, чем я себе представляла. Широкое, слегка сумеречное пространство с высоким потолком и множеством стеллажей, утыканных книгами. Запах был тяжёлый — смесь пыли, старой бумаги и времени. Паутинки свисали в углах, полки местами накренились, кое-где торчали забытые закладки. Но всё это терялось на фоне самого главного — количества книг. Их было много. Казалось, что каждая полка — это целый мир, заключённый в переплёты. Я будто забыла обо всём. Война, выживание, страхи, грязь — всё осталось где-то там, за дверью. А здесь — истории. Я шла от полки к полке, пальцами скользя по корешкам, как будто приветствуя старых друзей. Беллами, заметив мой восторг, чуть сбавил шаг и, усмехнувшись, спросил: — У вас на Фениксе не было библиотеки? — Нет, — ответила я, вытаскивая с полки потрёпанный Гарри Поттер и философский камень, причём на немецком. Переводы даже есть. Ничего себе. — А почему? Вы же вроде из самой благополучной части корабля… — В этом и проблема, — усмехнулась я, возвращая книгу обратно. — Все развлечения сводились к курению и алкоголю иногда наркоте. Образованные, зато скучные. Мы не читали — мы выживали красиво. Он шёл сзади, молча. Останавливался, когда я замирала, чтобы вчитаться в названия или вытянуть очередную находку. И было в этом его молчании что-то тёплое, уважительное. Не надменное, а простое. Прошёл целый час. И только когда я, уставшая, но до краёв наполненная, опустилась на старенький диван в зале для чтения, он сел рядом. Это помещение было гораздо меньше самой библиотеки, но уют в нём чувствовался сразу — мягкий свет, плотные шторы, немного потёртый ковёр на полу. — Беллами, — повернулась я к нему, — может, ты отдашь мне ключи? Я… восстановлю библиотеку. Приберусь, покрашу стены, починю полки. Тут же клад, нельзя, чтобы всё это просто пропало. Он посмотрел на меня немного удивлённо, но сразу кивнул: — Давай. Я могу помочь. Восстановим, а... А ты будешь библиотекаршей, шикать на всех с серьёзным лицом и поправлять очки! — ухмыльнулся он. Я ударила его по плечу, а он, смеясь, увернулся. — Я серьёзно, — сказала я, снова потянувшись к ближайшей стопке книг. — Здесь есть всё: переводы, зарубежные авторы, редкие издания. А комната, похоже, самая большая из всех, что я видела. — Тут три помещения, стены между ними убрали. Когда-то это был культурный центр, типа. Книги правда жалко, — его голос приобрел странный тон. Незнакомый, но до жути приятный. — Так ты точно поможешь? — прищурилась я. — Если я начну ремонт, одна с этими завалами не справлюсь. И нужно будет стеллажи дополнительные искать, а может даже делать. Из меня строитель... — Я помогу, — уверенно сказал он. — Обязательно. — Спасибо, — ответила я просто, но с улыбкой. И почему-то знала: он действительно поможет. Что, что, а слов на ветер он не бросал. Не знаю, что именно изменилось во мне после того вечера — после пыльных полок, затерянных миров между страницами и его слов, сказанных так тихо и просто. Может, изменилась я сама. Может, изменилась тишина между нами. Только вот Блейк вдруг стал для меня чем-то большим, чем просто парень с героическим лицом и слишком долгой тенью славы. Он уже не был тем, каким я его представляла — хамоватым, самоуверенным, почти хищным. Нет, он всё ещё оставался резким, упрямым, иногда невыносимо прямолинейным. Но теперь за этим угадывалось другое. Настоящее. Тёплое. Почти наивный характер. Мы работали над библиотекой почти без остановки. По двенадцать часов в сутки. Пыль в волосах, краска на руках, груды книг, которые приходилось сортировать — одни выкидывали, другие спасали. Сырые, заплесневелые, развалившиеся на части — даже среди них встречались ценные экземпляры, и мы их пытались оживить. Я не помню, чтобы когда-либо работала с таким азартом и... удовольствием. Мы не просто восстанавливали библиотеку — мы собирали что-то важное из хаоса. Прошло недели две. И вот, стоя в зале, уже вычищенном и уютном, с аккуратными полками, мягким светом и новыми табличками, я наконец опустилась в кресло и выдохнула: — Вау. Оценивая не только масштаб работы, но и то, как сильно мне это всё теперь дорого. Беллами вытер пот со лба, сдержанно кивнул, губы поджал. И вдруг, внезапно, спокойно — как будто говорил о погоде: — Ты хорошая. Я подняла на него глаза. — Ты не такая, как все с вашей части корабля. Типа, с Феникса. Ты... другая. Хорошая, — повторил он, чуть тише. Больше ничего не сказал. И я тоже молчала. Не от холода. От страха сказать слишком много. От стеснения, что в глазах он уже давно не казался мне заносчивым ублюдком. Напротив — стал чем-то вроде опоры. Он, видимо, принял моё молчание за отказ, за стену, за холод, и... исчез. Почти месяц ни одного личного слова. Рабочие дела — краткие, точные. Но личного — ничего. Ни шуток, ни разговоров. Пусто. Мне было тоскливо. Глупо. Сердце сжималось от недосказанности. И тогда я решилась. Инсценировала "катастрофу" в библиотеке. Какой-то стеллаж — ну, скажем честно — я сама и уронила. Только бы позвать его. Он ведь не может не помочь, когда дело касается книги и бедствия. Помощь — это у него в крови. — Беллами! — выкрикнула я в рацию, нарочно придав голосу тревогу. — Тут беда. Один из стеллажей рухнул, книги повсюду, я одна не справлюсь. Он пришёл. Конечно, пришёл. Помощь — он не отказывал никому. Только в глазах была стена. Как будто я та, кто её поставил. Но теперь — я собиралась её снести. Стеллаж, который я завалила — не самый лёгкий путь к разговору, но, как оказалось, весьма эффективный. Он был тяжёлый, громоздкий, половина книг разлетелась по полу, словно страницы сами захотели вырваться и зажить своей жизнью. Работа — на три часа минимум. И Беллами, разумеется, явился. Без слов, без эмоций. Просто пришёл. Но вместо того чтобы что-то сказать, хоть что-то, он включил свой классический и давно забытый «не трогайте меня никто» - режим. Молча собирал книги, молча ставил их на место. А я — сидела рядом, надеялась, что он первым нарушит тишину. Ну ведь мужик же, в конце концов. У него яйца, не у меня. Но прошло больше часа. И я не выдержала. — Ты не разговариваешь. Что, язык проглотил? — вырвалось зло, резко. Не так, как хотелось бы, но зато честно. Он даже не посмотрел на меня. Слова прозвучали глухо: — Не хочу. В голосе — не злость. Не холод. Что-то другое. Что-то тянущее, будто внутри у него клубок. Обиды, возможно. Или разочарования. А может и того, и другого. — Почему? — уже тише интересуюсь. Без яда. Просто… устала от молчания. Он поднялся, на секунду встретился со мной взглядом, и снова опустился к книгам. Стал складывать, будто они могли защитить его от разговора. О как. — Да что я сделала-то?! — почти сорвалась я, забыв, что в читательском зале сидела девчонка с книжкой в руках. Она подняла голову, испуганно посмотрела, но я уже не могла остановиться. Он резко выпрямился. Вдохнул. Глаза в никуда - точнее, куда либо, кроме меня, челюсть сжалась: — Ну, да, действительно. Я тебе помогал эту чёртову библиотеку восстанавливать, бегал за тобой, будто… будто был нужен. А тебе плевать. Ты просто воспользовалась мной... Да ты... Ты такая же, как все бабы! Думаешь только о себе. Ты… Он запнулся. Видимо, хотел сказать что-то колкое, обидное. Хотел, наверное, обозвать. Но слов не хватило. Или злости. Я опустила взгляд. Облизала губы. Сердце застучало в ушах. — Беллами, мне не плевать… Просто… Это всё странно. Знаешь...? — Не знаю. Отстань, — отрезал он, снова наклоняясь, будто разговор — лишняя тяжесть. — Да послушай же! — голос сорвался, дрогнул. Мне больше не хотелось играть. Не хотелось быть умной, сдержанной, сильной. Хотелось просто, чтобы он понял. Хотелось, чтобы он остался. Тишина снова нависла. Но теперь — другая. Густая, наэлектризованная. Между нами — не просто книги. Между нами — невыговоренное. Он остановился. Осталось только — скажет ли что-нибудь. Не сказал. Тогда начала я. — Ты сам знаешь, что репутация у тебя не... — начала я, пытаясь удержать голос ровным, но внутри всё трещало по швам. — Знаю! — вспыхнул он, резко и слишком громко, словно я ткнула пальцем в старую, плохо затянувшуюся рану. — Спасибо, что напомнила! Он поставил книгу на полку с таким стуком, что от грохота вздрогнула даже я. В зале шелестнуло — девочка, что сидела с книжкой, поднялась и фыркнула, захлопнув книжку: — Я дочитаю дома! Она ушла, прикрыв за собой дверь, и мы остались вдвоём в этой тишине, обвитой пылью, словами, которые нельзя взять назад, и чувствами, которые больше невозможно спрятать между строк. — Ты мне дашь договорить, или нет? — выдохнула я, сдерживая дрожь в голосе. Он не ответил сразу. Просто посмотрел на меня. Глубоко, прямо. С тем выражением, как будто сейчас решится что-то важное, возможно — всё. Потом кивнул. Медленно. — Когда мы жили в лагере, до прилета остальных... ты был другим. Правда другим. — Я опустила взгляд на пол, словно слова могли там аккуратнее лечь. Изо всех сил старалась говорить так, что бы не делать акцент на ошибках. Он итак себя корил. — На Ковчеге я тебя не знала, и первое впечатление, извини, но... индюк. Злющий, как чёрт. Только и знал, что командовать и ссориться. Я сделала паузу, вдохнула. — А потом, после Горы, что-то щёлкнуло. Ты изменился. Мы начали работать вместе, разговаривать, и всё стало по-другому. Но я всё равно не понимала. Знаешь, когда долго видишь кого-то в одном свете — трудно переосмыслить. Трудно поверить, что человек может быть... не таким. А ты стал другим. Не похожим на самого себя. И на других тоже. Я смотрела прямо на него. Больше не отводила взгляд. — Мне было тоскливо, когда ты перестал со мной говорить. И обидно. Я думала — что я сделала? Может, это я, может, я не так поняла. Может, я испорчена этими своими книгами, где всё понятно и красиво. А тут... просто всё запутано. И мне нужно было время, чтобы понять. Чтобы принять. Чтобы... — я запнулась. Слова дрожали на кончике языка, но никак не хотели вырваться. И тогда он сказал это за меня. — Я тебя люблю, — прозвучало спокойно. Никаких фанфар, никакой торжественности. Просто — факт. Как будто он произнёс то, что знал давно, и теперь просто больше не мог держать в себе. Мир застыл. Как будто библиотека, стеллажи, книги, пыль и всё на свете — затаили дыхание вместе со мной. Слово «люблю» пролетело между нами и застряло где-то в воздухе, тяжелее всех книг, которые мы вместе поднимали. — Я не знаю, когда это началось, — продолжил он уже тише. — Может, тогда, когда ты читала и чесала мне бошку, перебирая волосы. Или когда спорила со мной по каждому поводу. Или когда, чёрт возьми, я понял, что мне не хочется уходить из этой библиотеки, если ты остаёшься здесь. Я молчала. Потому что сердце билось в груди так сильно, что казалось — вот-вот выскочит наружу. Потому что он сказал то, что я пыталась сформулировать, боялась, запуталась. Но он сказал. И мне оставалось только одно. — Я тоже, — прошептала я, — я тоже тебя люблю. Любовь... Не слишком ли громко? Но, наверное, нет. Я ведь его знаю. Знаю, прям... знаю. Ведь я наблюдала, как он меняется, как его жёсткость и холод уступают место чему-то более настоящему, более человеческому. Он рассказывал о себе — не много, да, но рассказывал. И я слушала. Интуитивно, может быть, я догадывалась, что его сердце, тот Беллами, о котором все говорили с недоверием, на самом деле скрывает гораздо больше, чем кажется. Я видела это. Видела за теми маленькими моментами, когда он не прятал свою уязвимость, когда открывался не словами, а поступками. Не сразу, конечно, не с первого дня. Я наблюдала. И мы работали. Всё это время, в этой тени молчания и напряжения, я поняла, что тот Беллами, который раньше был грубым и холодным, теперь стал другим. Он стал тем, кого можно было уважать, с кем можно было поговорить. Он был другим, но именно таким, каким он должен был быть. И я это поняла. Да, он изменился. Он всё понял. И я это видела. Может, я могла бы ждать больше времени, чтобы оправдать свои чувства. Может, я могла бы ещё несколько месяцев скрывать их, играя в эту бесконечную игру молчания и недосказанности. Но разве это нужно? Когда ты знаешь? Когда просто знаешь что он рядом, что он такой, какой должен быть. Что он не тот человек, который был в лагере, не тот, кого я когда-то оценила по внешности и действиям. Нет, любовь не кажется слишком громким словом. Это просто то, что произошло между нами. Простое, настоящее.