Сквозь века к тебе

Мистик Фоллс всегда славился своими тайнами. Этот маленький городок, затерянный среди лесов Вирджинии, притягивал сверхъестественных существ подобно магниту. Сегодня его улицы были окутаны прохладным октябрьским туманом, в котором растворялись очертания старинных особняков и мощёных дорог. Элеанора Монтгомери вела свой Bentley по знакомым улицам, чувствуя, как с каждым метром усиливается пульсация древнего амулета на её шее. Сапфир, заключённый в серебряную оправу, отзывался на близость того, кто пятьсот лет назад подарил его в знак вечной любви. Той самой вечности, которая закончилась предательством и смертью. Платье цвета полуночного неба струилось по её фигуре, россыпь бриллиантов на ткани создавала иллюзию звёздного шлейфа. Каштановые локоны были уложены в сложную причёску, открывающую изящную шею, где пульсировала древняя магия. Несколько прядей намеренно выбивались, придавая образу утончённую небрежность. В изумрудных глазах плескалась сила - неизменная метка могущественной ведьмы, ставшей чем-то большим. *** Франция, 1120 год Бал в Версале был в самом разгаре. Свечи отбрасывали причудливые тени на стены, расписанные фресками, а звуки менуэта разносились по огромному залу. Элеанора стояла у окна, наблюдая за танцующими парами. Её тёмно-бордовое платье выделялось среди пастельных тонов французского двора. — Не ожидал встретить здесь ведьму вашего уровня, — произнёс бархатный голос за её спиной. Она не обернулась, но её губы тронула лёгкая улыбка. — А я не ожидала, что первородный вампир снизойдёт до светской беседы. Никлаус Майклсон появился в поле её зрения, элегантно склоняясь в поклоне. — Позволите пригласить вас на танец? — Разве у меня есть выбор? — Элеанора наконец повернулась к нему. — Ваша репутация бежит впереди вас, лорд Майклсон. Их первый танец был подобен дуэли - каждое движение выверено, каждый взгляд наполнен скрытым смыслом. Они кружились среди других пар, но существовали словно в собственном мире. — Ваша аура... необычна, — заметил Никлаус, когда музыка стала тише. — В ней чувствуется сила древнего рода. — Монтгомери всегда славились своей магией, — ответила она. — Как и Майклсоны своей... харизмой. Его глаза на мгновение вспыхнули золотом. — Осторожнее, дорогая. Не все оценят вашу дерзость. — А вы? Их взгляды встретились, и в этот момент оба поняли - их судьбы переплелись навсегда. *** Особняк Майклсонов возвышался перед ней, освещённый сотнями огней. Музыка и голоса просачивались сквозь высокие окна, смешиваясь с прохладным вечерним воздухом. Приглашение на этот приём появилось на её столе неделю назад - элегантная карточка с золотым тиснением и безупречным почерком Элайджи. Элеанора поднималась по мраморным ступеням, чувствуя, как усиливается магическое напряжение в воздухе. Её сила - сила гибрида, соединившая в себе могущество древней ведьмы и бессмертие вампира - отзывалась на близость первородных. В холле её встретила Ребекка Майклсон, прекрасная как всегда в алом платье от Alexander McQueen. — Невозможно, — выдохнула она, застыв на месте. — Элеанора? — Здравствуй, Бекка, — мягко улыбнулась Элеанора. — Ты всё так же прекрасна. — Но... как? Ник сказал... — Что убил меня? — Элеанора изящно пожала плечами. — Технически, так и было. Но смерть - понятие относительное, не находишь? Ребекка сделала шаг вперёд, её глаза наполнились непролитыми слезами. — Мы скорбели о тебе. Все мы. Даже Кол... — Как он, кстати? — Всё такой же невыносимый, — фыркнула Ребекка, но в её голосе слышалась нежность. — Он здесь, кстати. Как и все остальные. Элеанора кивнула и направилась к дверям бального зала. Каждый шаг отдавался эхом прошлого в её памяти... *** Англия, 1221 год — Научи меня, — требовала Ребекка, сидя в библиотеке поместья Монтгомери. — Я знаю, что некоторые вампиры могут использовать магию. Элеанора оторвалась от древнего фолианта. — Это не так просто, Бекка. Магия требует связи с природой, а вампиризм... — Противоречит ей, — закончил Кол, входя в библиотеку. — Но ты же нашла способ, не так ли, дорогая невестка? — Я не твоя невестка, Кол. — Пока нет, — усмехнулся он. — Но учитывая, как мой брат смотрит на тебя... *** Бальный зал был полон гостей - вампиры, ведьмы, оборотни и люди смешались в причудливом танце современности. Елена Гилберт о чём-то оживлённо беседовала с Кэролайн Форбс у фуршетного стола. Стефан и Дэймон Сальваторе держались в стороне, наблюдая за происходящим с привычной настороженностью. Но Элеанора искала лишь одного человека. Никлаус стоял у камина, беседуя с Элайджей. Время не оставило следов на его точёном лице - всё та же властная осанка, острые черты и магнетическая харизма. Тёмный костюм идеально подчёркивал его атлетическую фигуру. Она позволила своей силе развернуться в полную мощь. Энергия гибрида заполнила пространство вокруг неё незримым туманом. Реакция была мгновенной - Никлаус застыл на полуслове, его плечи напряглись, а затем он медленно обернулся. Их взгляды пересеклись через зал, и время остановило свой бег. Пять веков растворились в одном моменте. Она видела, как расширились его зрачки, как дрогнула рука с бокалом виски. — Элеанора... — его шёпот был едва различим, но она уловила каждый оттенок его голоса. Элеанора медленно направилась к нему, каждый её шаг отдавался эхом в внезапно затихшем зале. Гости расступались, инстинктивно чувствуя силу, исходящую от неё волнами. Даже Елена и Сальваторе прервали свой разговор, наблюдая за разворачивающейся сценой. — Здравствуй, Никлаус, — произнесла она, останавливаясь в нескольких шагах от него. — Прошло много времени. *** Италия, 1224 год Венецианский карнавал был в разгаре. Маски скрывали лица, но Элеанора безошибочно находила Никлауса в толпе. Он преследовал её по узким улочкам, играя в их вечную игру кошки-мышки. — Ты становишься неосторожным, мой лорд, — шепнула она, когда он наконец прижал её к стене в тихом переулке. — А ты становишься всё более дерзкой, моя ведьма, — его пальцы скользнули по её шее, срывая маску. — Думаешь, я не узнал бы тебя под любым обличьем? — Возможно, я хотела быть пойманной... *** — Это невозможно, — выдохнул Никлаус, делая шаг к ней. — Я искал... везде. Каждый след, каждый слух... — Знаю, — мягко ответила она. — Я чувствовала твоё присутствие во всех местах, где ты искал. Кол, появившийся словно из ниоткуда, присвистнул. — Надо же, наша любимая ведьма восстала из мёртвых. И, судя по ауре, стала чем-то большим. — Рада видеть, что ты не изменился, Кол, — Элеанора повернулась к нему. — Всё такой же несносный. — А ты всё такая же очаровательная, — он подмигнул ей. — Особенно для трупа. — Кол, — предупреждающий голос Элайджи заставил младшего Майклсона закатить глаза. — Что? Я просто констатирую факт. Наш дорогой Ник убил её пятьсот лет назад, и вот она здесь, прекраснее прежнего. Разве не чудесно? Никлаус зарычал, его глаза вспыхнули золотом. — Достаточно. *** Лондон, 1525 год - Роковой день Дождь хлестал по окнам поместья Майклсонов, молнии раскалывали небо, словно предвещая трагедию. Элеанора стояла в центре их общего кабинета, окруженная древними фолиантами и магическими артефактами. Она пыталась найти способ защитить их обоих от надвигающейся угрозы, когда почувствовала его приближение. Ярость Никлауса пульсировала в воздухе подобно грозовым разрядам, от его ауры веяло смертью. Двери с грохотом слетели с петель, и он ворвался подобно урагану - глаза горели золотом, вены вокруг глаз почернели от гнева. — Значит, это правда, — прорычал он, сжимая в руке древний кинжал. — Все эти годы... ты лгала. — Ник... — Элеанора медленно выпрямилась, чувствуя, как сердце сжимается от боли при виде ненависти в его глазах. — Что бы тебе ни наговорили... — Молчи! — он отшвырнул стол, разделявший их. Древние книги разлетелись по полу. — Я видел твои записи. Видел ритуал! — Который должен был защитить тебя! — она вскинула руки, и свечи в комнате вспыхнули ярче. — Если бы ты дал мне объяснить... — Объяснить что? — он оказался рядом за долю секунды, его пальцы до боли сжали её плечи. — Как ты планировала убить меня? Как использовала мою любовь, чтобы подобраться ближе? Элеанора оттолкнула его магией, отправляя в противоположную стену. — Четыреста лет, Никлаус! — её голос дрожал от ярости и боли. — Четыре века я любила тебя, стояла рядом, делила твою постель! И ты так легко поверил в мое предательство? — Ведьмы показали мне правду! — он поднялся, его глаза пылали. — Твой род всегда хотел уничтожить первородных. А ты... ты была идеальным оружием. — Ведьмы лгут! — она швырнула в него магический шар, который он едва успел отбить. — Они манипулируют тобой, как всегда! Неужели наша любовь ничего не значит? — Любовь? — он горько рассмеялся, делая шаг вперед. — Любовь - это слабость. Я был глупцом, позволив себе... — Позволив себе что, Ник? — прошептала она, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Быть счастливым? Чувствовать? Знать, что кто-то любит тебя не из страха или обязательств? На мгновение что-то мелькнуло в его взгляде - тень сомнения, проблеск того Никлауса, которого она знала и любила. Но затем его лицо снова окаменело. — Ты права. Я был слаб, — его голос стал ледяным. — Но больше не буду. Он бросился вперед со сверхъестественной скоростью. Элеанора выставила магический щит, но его ярость была сильнее. Кинжал пробил защиту, и она почувствовала обжигающую боль в груди. — Я любила тебя, — прошептала она, глядя в его глаза, пока жизнь покидала её тело. — Всегда любила... и это... было... настоящим... Она видела, как дрогнуло его лицо, как расширились зрачки, когда осознание происходящего начало пробиваться сквозь пелену гнева. Но было поздно. Её кровь уже пропитала старинный персидский ковер, а магия растворялась в воздухе подобно утреннему туману. Последним, что она услышала, был его крик - полный боли и отчаяния, когда реальность произошедшего наконец настигла его. Но тьма уже поглотила её сознание, унося с собой четыре века любви, преданности и несбывшихся надежд. Никлаус держал её безжизненное тело, не замечая, как дождь хлещет сквозь разбитые окна, как молнии освещают комнату, превратившуюся в поле битвы. Только позже, много позже, когда ярость схлынула, он найдет её дневник. Узнает правду о ритуале, который должен был защитить его от проклятия Эстер. Поймет, как слепо поверил лживым словам и предал единственную женщину, любившую его истинной любовью. Но будет слишком поздно. Пройдет пять веков, прежде чем судьба снова сведет их пути. Пять веков раскаяния, поисков и несбывшихся надежд. *** — Зачем ты здесь? — голос Никлауса вырвал её из воспоминаний. Элеанора обвела взглядом зал. Кэролайн и Елена напряженно наблюдали за ними, готовые вмешаться в любой момент. Бонни Беннет, стоявшая у колонны, явно пыталась прощупать её магией. — Грядёт буря, Никлаус, — произнесла она. — И на этот раз тебе понадобится моя помощь. Настоящая помощь. — С чего ты решила, что я приму её? — его голос стал жёстче. — После всего... — После того, как ты убил меня, не дав шанса объясниться? — она приподняла бровь. — О, не беспокойся. Я давно простила тебя за это. У меня было пятьсот лет, чтобы понять твои мотивы. — Как ты выжила? — спросил Элайджа, делая шаг вперёд. Элеанора позволила себе загадочную улыбку. — Скажем так, у меня были свои секреты. Древняя магия, о которой не знали даже ведьмы, предавшие нас. Но сейчас важно другое. Эстер возвращается. Имя их матери заставило всех Майклсонов напрячься. — Откуда ты знаешь? — прошипел Никлаус. — Я чувствую её магию. Она становится сильнее с каждым днём. И она не одна. Тишина, повисшая после слов Элеаноры об Эстер, нарушилась цоканьем каблуков по мраморному полу. Кэролайн Форбс приближалась к их группе с грацией, присущей молодым вампирам — немного показной, но завораживающей. Голубое платье, то самое, что было изображено на многочисленных рисунках Никлауса, струилось по её фигуре подобно водопаду. Она непринужденно скользнула рукой под локоть первородного, бросив на Элеанору изучающий взгляд. В воздухе повисло почти осязаемое напряжение. Ребекка, стоявшая чуть поодаль, едва заметно усмехнулась, предвкушая драму. Кол подался вперед, словно зритель в театре перед началом особенно интересного действия. — Прошу прощения за вторжение, — произнесла Кэролайн с той особой интонацией, которая явно говорила об обратном. — Но, кажется, мы не представлены друг другу. Что-то промелькнуло во взгляде Никлауса — смесь вины, беспокойства и странной растерянности, совершенно не свойственной первородному гибриду. — Кэролайн, позволь... — Элеанора Монтгомери, — мягко перебила его бывшая возлюбленная, и в её голосе звучала та особая власть, которую дают лишь века существования. — Бывшая супруга твоего... кавалера. Она сделала почти незаметную паузу перед последним словом, и эта пауза сказала больше, чем могли бы выразить любые слова. Кэролайн застыла, её рука на локте Никлауса заметно напряглась. — Хотя, — продолжила Элеанора с легкой улыбкой, в которой не было ни капли тепла, — технически наш брак был аннулирован в момент моей смерти. Магия весьма щепетильна в вопросах жизни и смерти. Особенно когда речь идет о насильственной смерти от руки супруга. Кэролайн отшатнулась от Никлауса, словно его прикосновение внезапно стало обжигающим. — Ты был женат? — её голос дрожал от плохо скрываемого возмущения. — И ты убил свою жену? — Элеанора, — голос Никлауса стал хриплым, в нём слышалась застарелая боль. — Позволь мне объяснить... — Что именно? — она посмотрела на него так, словно изучала особенно интересный экспонат в музее. — Как легко ты поверил лживым словам ведьм? Или как твой кинжал вошел в мое сердце? А может, — её голос стал мягче, почти ласковым, и от этого ещё более пугающим, — ты хочешь объяснить, как четыреста лет совместной жизни испарились за одно мгновение гнева? — Четыреста лет? — выдохнула Кэролайн, её глаза расширились от шока. — О, не волнуйся, дорогая, — Элеанора повернулась к ней. — Это было очень давно. Пять веков — достаточный срок, чтобы забыть даже самую сильную боль. Или предательство. Никлаус дернулся, словно от физического удара. Его лицо на мгновение исказилось той же мукой, что терзала его все эти столетия. — Ты не понимаешь... — Нет, Никлаус, — она впервые назвала его полным именем, и это прозвучало подобно погребальному колоколу. — Это ты не понял тогда и не понимаешь сейчас. Но это больше не имеет значения. Ты сам сказал в ту ночь — любовь это слабость. И ты избавил нас обоих от этой слабости одним ударом кинжала. Кол тихо присвистнул. — А она умеет бить по больным местам, не правда ли, брат? — Заткнись, Кол, — прорычал Никлаус, но в его голосе не было привычной угрозы — только усталость. — Кэролайн, — Элеанора снова обратилась к застывшей девушке, и её голос смягчился. — Не позволяй призракам прошлого омрачать ваше настоящее. То, что было между мной и Никлаусом, умерло в ту ночь. Буквально. Она произнесла последнее слово с легкой иронией, от которой Кэролайн невольно вздрогнула. — А теперь, если мы закончили с этой... семейной драмой, — Элеанора обвела взглядом собравшихся, — возможно, вернемся к более насущным проблемам? Например, к тому факту, что ваша мать собрала армию ведьм и планирует уничтожить не только вас, но и всю вампирскую расу? *** В тишине особняка Майклсонов каждый звук казался особенно отчетливым. Скрип старинного пера по пергаменту, тихое потрескивание свечей, шелест ночного ветра за окном — всё это создавало особую атмосферу, столь знакомую Элеаноре по прошлым векам. Она сидела за массивным столом красного дерева в выделенной ей комнате, полностью погруженная в записи. Древние символы ложились на страницы её магического дневника, светясь едва заметным синеватым светом. Лунный свет, проникающий через высокие готические окна, играл в её распущенных волосах, создавая вокруг головы причудливый серебристый ореол. Тёмно-синее шелковое платье струилось по её фигуре, когда она слегка меняла позу, чтобы записать особенно сложный магический символ. Древний амулет с сапфиром пульсировал в такт её сердцебиению — единственная вещь, пережившая с ней века и смерть. *** Франция, 1342 год Свечи отбрасывали причудливые тени на стены их спальни в родовом замке Монтгомери. Элеанора спала, разметав волосы по белоснежным подушкам, а Никлаус сидел в кресле у кровати, быстрыми, точными штрихами запечатлевая её образ на бумаге. Его руки двигались с удивительной нежностью для существа, способного сломать хребет одним движением. Лунный свет, проникающий через витражные окна, окрашивал её кожу в перламутровые оттенки. Шелковая ночная сорочка сползла с плеча, обнажая изящную ключицу, и Никлаус особенно тщательно прорисовывал эту деталь. — Ты снова рисуешь меня? — сонно пробормотала она, не открывая глаз. — Ты слишком прекрасна, чтобы не пытаться сохранить каждое мгновение, — ответил он, продолжая работу. — Даже вечности не хватит, чтобы запечатлеть все оттенки твоей красоты. Она улыбнулась, всё ещё не открывая глаз: — У нас есть вечность впереди, любовь моя. Целая вечность для твоих рисунков. — И этого будет мало, — прошептал он, добавляя последние штрихи. *** Элеанора почувствовала его присутствие ещё до того, как он постучал. Никлаус замер в дверном проёме, наблюдая за ней с той же жадностью во взгляде, что и столетия назад. Его силуэт, очерченный светом из коридора, казался высеченным из мрамора — неподвижный, величественный, вечный. — Я расстался с Кэролайн, — произнёс он вместо приветствия, его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Элеанора даже не подняла головы от записей. Перо продолжало скользить по пергаменту, выводя сложные магические формулы. — И ты ожидаешь, что это что-то изменит? — в её голосе не было ни горечи, ни злости — лишь бесконечная усталость. *** Италия, 1340 год Сады виллы Медичи утопали в цветах. Воздух был напоен ароматом роз и жасмина, фонтаны создавали приятную прохладу в жаркий летний день. Никлаус вёл Элеанору по извилистым дорожкам, что-то оживлённо рассказывая о последних интригах при дворе Медичи. Её смех звенел подобно серебряным колокольчикам, когда он описывал очередную выходку Кола на приёме у герцога. Изумрудное платье шелестело при каждом шаге, а солнечные лучи играли в драгоценностях, украшавших её волосы. Внезапно он остановился у фонтана, где резвились мраморные нимфы. Его лицо стало непривычно серьёзным, почти торжественным. — Что случилось? — спросила она, заметив перемену в его настроении. Никлаус опустился на одно колено, достав из кармана древний перстень с сапфиром — фамильную реликвию, передававшуюся в роду Майклсонов ещё до их превращения в вампиров. — Я знаю, что вечность — это слишком долгий срок для обещаний, — начал он, глядя ей в глаза. — Но я хочу провести каждое мгновение этой вечности с тобой. Ты единственная, кто видит меня настоящего. Единственная, кто принимает меня целиком — и монстра, и человека. Ты не боишься моей тьмы и не отворачиваешься от моего света. — Он сделал паузу, сжимая перстень. — Элеанора Монтгомери, ты станешь моей женой? Моей королевой? Моей вечностью? Слезы блестели в её глазах, когда она протянула ему руку: — Да, мой король. Да — твоей женой. Да — твоей вечностью. *** — Я помню каждую секунду, проведённую с тобой, — тихо произнёс Никлаус, делая шаг в комнату. — Каждый смех, каждый взгляд, каждое прикосновение... *** Венеция, 1341 год Венеция утопала в цветах и музыке. Гондолы, украшенные белыми лентами и розами, скользили по каналам, отражая свет тысячи свечей. Собор Святого Марка сиял в лучах заходящего солнца, его мозаики создавали впечатление, будто само здание светится изнутри. Элеанора стояла перед алтарем в платье из белого шелка и серебряной парчи, расшитом жемчугом и лунными камнями. Фамильная диадема Монтгомери украшала её голову, древняя магия рода пульсировала в драгоценных камнях. Никлаус не сводил с неё глаз, словно боялся, что она исчезнет, растворится подобно прекрасному видению. — Клянусь любить тебя вечно, — произнёс он древние слова на латыни, надевая кольцо на её палец. Сапфир вспыхнул внутренним светом, признавая новую хозяйку. — Пока смерть не разлучит нас. — И после неё, — добавила она, и магия вспыхнула вокруг них ослепительным сиянием, скрепляя клятву. — Ибо наша любовь сильнее смерти. *** — Прекрати, — голос Элеаноры стал жёстче, возвращая их обоих в реальность. — Воспоминания не изменят того, что произошло. Не исправят предательства. — А если я хочу не вспоминать, а создать что-то новое? — он приблизился к столу, его глаза горели тем же огнем, что и столетия назад. — Дать нам второй шанс? *** Прага, 1344 год Они лежали в постели, укрытые лишь лунным светом и тонким шелком простыней. Никлаус водил пальцем по её обнаженной спине, вычерчивая невидимые узоры. Её кожа светилась в темноте подобно опалу, а волосы разметались по подушкам темным водопадом. — О чём ты думаешь? — спросила она, поворачиваясь к нему. В её глазах отражались звезды, видимые через открытое окно их спальни. — О том, что впервые за столько лет я действительно счастлив, — ответил он, притягивая её ближе. — О том, что все века одиночества и боли стоили этого момента. Стоили тебя. *** Элеанора наконец подняла взгляд от дневника. В её зелёных глазах плескалась вечность — прожитая, потерянная, украденная. Магические символы на страницах вспыхнули ярче, отражаясь в её зрачках подобно звездам. — Второй шанс? — она горько усмехнулась, поднимаясь из-за стола. Шелк платья зашелестел, когда она сделала шаг к нему. — Ты действительно думаешь, что всё можно исправить так просто? Что достаточно расстаться с очередной игрушкой, и я паду в твои объятия, забыв пять веков боли? — Элеанора... — начал он, но она подняла руку, останавливая его. — Нет, Никлаус. Послушай меня сейчас, — её голос стал мягче, но от этого ещё более пронзительным. — Ты убил не только меня той ночью. Ты убил нашу любовь, наше доверие, нашу вечность. И знаешь, что самое печальное? — она подошла ещё ближе, почти касаясь его груди. — Я даже не могу винить тебя. Потому что ты остался верен себе — своей паранойе, своим страхам, своему неверию в любовь. Ты выбрал тогда, и этот выбор определил всё, что случилось после. — Я изменился, — его голос дрогнул, в нём слышалась та же уязвимость, что и столетия назад, когда он впервые признался ей в любви. — Правда? — Элеанора провела рукой по его щеке, и на мгновение ему показалось, что время повернулось вспять. — Тогда скажи мне, Ник, что изменилось? Ты всё так же не доверяешь никому, даже себе. Всё так же ищешь предательство в каждой тени. Всё так же боишься любить по-настоящему. Она отстранилась, и момент был разрушен. Лунный свет очертил её силуэт, когда она подошла к окну, где серебристое сияние заливало городские крыши. — Ты думаешь, я не следила за тобой все эти века? — её голос стал тише. — Не видела, как ты играл с Кэролайн, боясь подпустить её слишком близко? Как держал свою семью в гробах, потому что так было безопаснее? Как разрушал каждые отношения, едва они становились слишком глубокими? Никлаус молчал, и это молчание говорило больше любых слов. — Знаешь, что я поняла за эти пятьсот лет? — она повернулась к нему, и в её глазах плескалась древняя мудрость. — Смерть многому учит. Особенно когда умираешь от руки того, кого любишь больше жизни. — Чему же она научила тебя? — хрипло спросил он. — Что любовь — это выбор, — она снова подошла к столу, где лежал её дневник. — Каждый день мы выбираем — доверять или сомневаться, верить или подозревать, любить или отгородиться страхом. Той ночью ты сделал свой выбор, Никлаус. И дело не в ведьмах, не в их лжи. Дело в том, что в глубине души ты хотел поверить им. Потому что так было проще. Потому что любовь делала тебя уязвимым. Она провела рукой по страницам дневника, и магические символы вспыхнули ярче. — У нас есть дела важнее старых чувств, Никлаус. Твоя мать собирает силы, и если мы не остановим её... — она замолчала, давая ему возможность закончить мысль. — Все умрут, — тихо произнёс он. — Именно. И на этот раз окончательно. — Она подняла взгляд от дневника. — Эстер нашла способ объединить силу всех шести ковенов. Она призывает древнюю магию, которая существовала задолго до первых вампиров. И когда луна войдёт в полную силу... — Сколько у нас времени? — Три дня, — Элеанора указала на магические символы в дневнике. — Ритуал должен быть проведён при определённом расположении звёзд. Если мы не остановим её до этого... — Мы остановим, — твёрдо сказал Никлаус. — Вместе. Их взгляды встретились, и на мгновение между ними промелькнуло эхо прежней связи — той силы, что когда-то могла сдвигать горы и осушать моря. — Вместе, — эхом отозвалась она. — Но не как любовники, Никлаус. Как союзники в войне, которая грозит уничтожить всё, что мы знаем. В этот момент в комнату ворвался Элайджа, его обычно безупречный костюм был помят, а на лице застыло выражение тревоги. — Ведьмы начали действовать, — выпалил он. — Они атаковали Французский квартал. Элеанора и Никлаус переглянулись. Время воспоминаний и невысказанных сожалений закончилось. Началась война. Французский квартал пылал древней магией, превращая ночь в подобие апокалиптического рассвета. Воздух дрожал от силы заклинаний, а крики тех, кто веками считал себя неуязвимым, разрывали ночную тишину. Магическое пламя пожирало не просто плоть — оно выжигало саму суть бессмертия из вампиров, превращая тысячелетнюю силу в пепел. Элеанора стояла на балконе особняка Майклсонов, её руки были воздеты к небу, а губы беззвучно шептали древние заклинания. Вокруг неё кружился вихрь магической энергии, создавая защитный купол над частью квартала. Каждое движение её пальцев, каждый выдох был наполнен силой, накопленной за века существования. Она чувствовала его приближение каждой клеточкой своего существа — проклятый дар, оставшийся от их связи. Даже спустя пять столетий, даже после предательства и смерти, её тело помнило его присутствие. Это злило её — такая слабость была непозволительной роскошью, особенно сейчас. — Долго ты сможешь удерживать барьер? — голос Никлауса, хриплый от напряжения, раздался совсем рядом. Его рубашка была испачкана кровью — своей и чужой, волосы растрепаны, а в глазах плескалось то самое выражение, которое она помнила с их первой встречи — смесь ярости и восхищения. «Не смотри на него», — приказала себе Элеанора, сосредотачиваясь на плетении заклинания. — «Не позволяй прошлому затуманить разум». — Достаточно, чтобы эвакуировать оставшихся, — её голос звучал отстраненно, профессионально. Ни намека на бурю эмоций, бушующую внутри. — Но это только начало. Эстер проверяет наши силы. Она почувствовала его взгляд — тяжелый, изучающий, словно он пытался прочитать в её лице ответы на вопросы, которые не смел задать. Это было почти физически больно — стоять так близко к нему, чувствовать тепло его тела, слышать его дыхание. Пять веков она убеждала себя, что ненавидит его, что боль предательства выжгла всю любовь. Но сейчас, когда он был рядом... Внезапно земля содрогнулась под напором тёмной магии. Волна силы прокатилась по улицам, заставляя вампиров падать на колени от боли. Элеанора пошатнулась, теряя концентрацию, и в следующий момент почувствовала его руки на своей талии — такие знакомые, такие правильные. Ненавистно правильные. — Держись за меня, — прошептал он, и в его голосе слышалась та же нежность, что и столетия назад, когда он впервые признался ей в любви под звездным небом Флоренции. «Нет», — хотела крикнуть она. — «Не смей быть таким. Не смей напоминать мне о том, что было. О том, что мы потеряли». Но вместо этого она произнесла: — Она здесь. Твоя мать... она использует кровные узы. В воздухе разлился спокойный, почти ласковый голос Эстер: — Мои дорогие дети. Неужели вы думали, что сможете остановить естественный порядок вещей? Она стояла посреди улицы, окруженная ковеном ведьм, в белом платье, которое казалось сотканным из лунного света. Тьма клубилась вокруг неё, словно живое существо, готовое броситься на добычу. Элеанора почувствовала, как напрягся Никлаус — его тело стало подобно натянутой тетиве. Она слишком хорошо знала эти признаки — чем спокойнее он казался внешне, тем опаснее становился. — Естественный порядок? — в его голосе звучал лед, способный заморозить само пламя ада. — Ты называешь массовое убийство естественным? Эстер улыбнулась той особой улыбкой, которая всегда предвещала беду: — Убийство? Я несу искупление. Освобождение от проклятия, которое сама же создала. Элеанора почувствовала, как дрогнула рука Никлауса на её талии. Воспоминания нахлынули непрошеной волной — другая ночь, другое противостояние, когда он тоже верил, что поступает правильно. Когда его кинжал вошел в её сердце с той же уверенностью, с какой когда-то входили его поцелуи. — Значит, теперь ты решила исправить свою ошибку? — голос Никлауса сочился ядом, но его рука всё ещё держала Элеанору, словно боясь отпустить. — Спустя тысячу лет материнская любовь внезапно проснулась? Элеанора чувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро для того, кто пытается казаться спокойным. Каждый удар отдавался в её собственной груди, напоминая о временах, когда их сердца бились в унисон. О ночах, проведённых в объятиях друг друга. О клятвах, которые оказались пустыми словами. «Перестань», — мысленно приказала она себе. — «Он убил тебя. Предал. Поверил в ложь, даже не попытавшись выслушать». — О, Элеанора, дорогая, — голос Эстер вырвал её из водоворота воспоминаний. — Я всегда знала, что ты вернёшься. Такая сильная ведьма... Ты могла бы стать частью чего-то большего. Ты ведь знаешь, что он никогда не изменится. Что рано или поздно его паранойя снова возьмёт верх. Слова Эстер били точно в цель, находя отклик в самых тёмных уголках души Элеаноры. Разве не об этом она думала все эти века? Разве не это повторяла себе каждый раз, когда тоска по нему становилась невыносимой? — Не слушай её, — прошептал Никлаус, и его дыхание обожгло её шею. — Она пытается манипулировать нами. «Как ты манипулировал мной?» — хотелось спросить ей. — «Как заставлял верить в свою любовь, пока не решил, что я предала тебя?» Вместо этого она сделала шаг вперёд, выскальзывая из его рук. Потеря физического контакта была подобна физической боли, но она не могла позволить себе эту слабость. Не сейчас. — Ты говоришь о балансе и искуплении, Эстер, — её голос был спокоен, несмотря на бурю эмоций внутри. — Но всё, что я вижу — это мать, которая снова пытается контролировать своих детей. Которая называет убийство любовью. Эстер склонила голову набок, изучая её: — А разве не то же самое сделал мой сын с тобой, дорогая? Разве не назвал он убийство любовью, когда вонзал кинжал в твоё сердце? Элеанора почувствовала, как Никлаус дёрнулся позади неё. Воздух вокруг них загустел от напряжения и невысказанных слов. — Разница в том, — медленно произнесла она, чувствуя, как магия пульсирует в кончиках пальцев, — что я давно поняла: любовь и ненависть — это не противоположности. Это две стороны одной монеты. И иногда... — она повернула голову, встречаясь взглядом с Никлаусом, — иногда они существуют одновременно. В его глазах промелькнуло понимание, смешанное с болью и надеждой. Он всегда умел читать её лучше всех, даже когда она сама не понимала своих чувств. — Какая поэтичная речь, — Эстер рассмеялась, но в её смехе не было веселья. — Но слова не изменят реальности. Ты можешь притворяться сколько угодно, дорогая, но я вижу правду в твоём сердце. Ты всё ещё любишь его, несмотря на предательство. И эта любовь разрывает тебя изнутри. Элеанора почувствовала, как магия внутри неё отзывается на эти слова, закипая подобно шторму. Пять веков она пыталась похоронить эти чувства, запечатать их в самом тёмном уголке души. Пять веков убеждала себя, что ненависть сильнее любви. — Да, — её голос был едва слышен, но каждое слово било подобно молоту. — Я люблю его. Люблю так сильно, что это причиняет физическую боль. Люблю, несмотря на предательство, на смерть, на века одиночества. — Она сделала паузу, чувствуя, как дрожит воздух от напряжения. — Но знаешь, что ещё сильнее любви, Эстер? Воля к выживанию, — Элеанора подняла руки, и магия вокруг неё закружилась вихрем темно-синего пламени. — Ты думаешь, что любовь — это слабость. Никлаус думал так же, когда вонзал кинжал в моё сердце. Но смерть... — её глаза вспыхнули древней силой, — смерть многому учит. Особенно когда у тебя пять веков, чтобы обдумать свои уроки. Никлаус шагнул к ней, его лицо исказилось от боли: — Элеанора... — Не сейчас, Ник, — она даже не повернулась к нему. — Пять столетий я мечтала услышать твои объяснения. Пять столетий репетировала этот разговор. Но сейчас... — она перевела взгляд на Эстер, — сейчас у нас есть проблемы поважнее. Эстер улыбнулась, но её улыбка не коснулась глаз: — Ты действительно думаешь, что можешь противостоять мне? Ведьме, создавшей бессмертных? Я связана кровью со всеми своими детьми. — А я связана с твоим сыном узами, которые сильнее крови, — Элеанора сделала шаг вперед. — Любовью, которая пережила смерть. Ненавистью, которая горела пять веков. Болью, которая выковала меня заново. Воздух вокруг них загустел от магии. Две ведьмы, две силы природы, стояли друг напротив друга, готовые развязать войну, которая могла уничтожить весь город. — Знаешь, что самое забавное, Эстер? — Элеанора позволила своей магии развернуться в полную силу, и древние символы засветились на её коже. — Ты права. Я действительно всё ещё люблю его. Несмотря на предательство, несмотря на боль, несмотря на смерть. Эта любовь — часть меня, как воздух, которым я дышу, как магия в моей крови. Она чувствовала, как напрягся Никлаус позади неё, как его дыхание сбилось от её слов. — Но именно поэтому, — продолжила она, делая ещё один шаг вперед, — я не позволю тебе причинить ему вред. Потому что если кто-то и имеет право наказать его за предательство — это я. Эстер рассмеялась: — Как благородно. Защищаешь того, кто убил тебя. — Нет, — Элеанора покачала головой. — Я защищаю то единственное, что давало мне силы все эти века. Мою ненависть. Мою любовь. Мое право решать его судьбу. Она почувствовала, как Никлаус приблизился к ней сзади — достаточно близко, чтобы она ощущала тепло его тела, но не касаясь. Всегда так близко и так далеко одновременно. — Ты всегда была слишком умна для своего же блага, дорогая, — Эстер подняла руки, и тьма вокруг неё сгустилась. — Но ты забываешь одну важную деталь. Я его мать. Я создала его. И я могу его уничтожить. — Ты родила человека по имени Никлаус, — Элеанора позволила своей магии переплестись с силой Никлауса, чувствуя, как их энергии сливаются в единое целое, как это было столетия назад. — Но я любила монстра, в которого ты его превратила. Любила настолько сильно, что даже смерть не смогла это изменить. Никлаус положил руку ей на плечо, и их магия вспыхнула ярче, освещая ночное небо подобно северному сиянию. — Вместе? — прошептал он тем особенным тоном, который она помнила с их первой встречи. — Вместе, — ответила она, позволяя себе на мгновение забыть о предательстве, о боли, о веках одиночества. — Но после... после нам предстоит долгий разговор. Эстер атаковала первой — волна тёмной магии обрушилась на них подобно цунами. Но там, где раньше была бы только сила Никлауса, теперь их объединенная мощь создала щит настолько прочный, что магия Эстер разбилась о него, рассыпаясь искрами. — Невозможно, — прошептала Эстер, отступая на шаг. — Ваша связь... она должна была умереть вместе с ней. — Ты так ничего и не поняла, мать, — голос Никлауса был полон горечи. — Некоторые узы сильнее смерти. Элеанора чувствовала, как их энергии переплетаются — его сила гибрида и её древняя магия, создавая что-то новое, что-то, чего мир ещё не видел. Но даже в этот момент единения часть её души кричала от боли предательства. «Как он мог?» — шептал голос внутри. — «Как мог поверить в мою измену нашим идеалам после всего, что между нами было?» — Я вижу твои сомнения, дорогая, — Эстер снова улыбнулась, делая пасс руками. Земля под их ногами задрожала. — Вижу, как твоё сердце разрывается между любовью и ненавистью. Внезапно воздух наполнился образами прошлого — Эстер использовала древнюю магию, чтобы материализовать их воспоминания. Элеанора увидела себя и Никлауса в саду Венеции, их первый поцелуй под звездным небом. Затем сцена сменилась — их свадьба, клятвы вечной любви, магия, скрепляющая их союз. — Прекрати! — голос Элеаноры дрогнул, когда перед ними возникла последняя сцена — ночь её смерти. Она снова почувствовала холод кинжала в своём сердце, увидела глаза Никлауса, полные боли и ярости. Услышала его слова: «Ты предала меня. Всё, что было между нами — ложь». — Нет, — Никлаус сжал её плечо сильнее. — Не позволяй ей играть с твоим разумом. Это прошлое. — Прошлое? — Элеанора повернулась к нему, и в её глазах плескались слёзы, которые она сдерживала пять веков. — Ты убил меня, Ник. Убил, даже не дав шанса объясниться. Поверил словам ведьм, но не поверил мне. — И каждый день последние пятьсот лет я жалел об этом, — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Каждую ночь я видел твоё лицо, чувствовал, как твоё сердце останавливается под моими руками. — Как трогательно, — Эстер воспользовалась моментом их эмоциональной уязвимости, чтобы нанести новый удар. — Может, покажем ей, что ты делал после её смерти, сын? Сколько женщин пытался использовать, чтобы заполнить пустоту? Как играл с девушками, пытаясь воссоздать то, что потерял? Магия вокруг них заискрила от напряжения. Элеанора чувствовала, как её контроль ускользает — слишком много боли, слишком много невысказанных слов. — Думаешь, я не знаю? — она сделала шаг от Никлауса, разрывая физический контакт, но их магия осталась переплетенной. — Думаешь, я не следила за ним все эти века? Не видела, как он пытается заменить меня другими? Не чувствовала его боль, его одиночество, его сожаление? Она подняла руки, и магия вокруг неё закружилась водоворотом света и тьмы: — Но знаешь, что самое страшное, Эстер? Я понимаю его. Понимаю его страх, его паранойю, его неспособность доверять. Потому что ты, — её голос стал подобен лезвию, — ты вложила эти страхи в его душу. Ты создала монстра, а потом обвинила его в том, что он им стал. В воздухе повисла тяжелая тишина после последнего удара Эстер. Магия, древняя и мощная, хлестала черными плетьми, стремясь разорвать защитный барьер Элеаноры. Каждая атака была подобна удару хлыста, каждое заклинание несло в себе тысячелетнюю силу природы. — Ты действительно думаешь, что можешь противостоять мне? — голос Эстер разносился над Французским кварталом подобно раскатам грома. — Я та, кто создала бессмертных. Та, кто познала тайны жизни и смерти! Элеанора чувствовала, как дрожит земля под ногами. Её собственная магия пульсировала в венах, смешиваясь с силой, накопленной за века существования между жизнью и смертью. Каждый удар сердца отдавался болью — слишком много воспоминаний, слишком много невысказанных слов. — А я та, кто познал предательство и возродился из его пепла, — её голос был спокоен, но в нём звенела сталь. — Ты говоришь о силе природы? — Элеанора подняла руки, и воздух вокруг неё заискрился от магической энергии. — Я стала самой природой, когда твой сын вонзил кинжал в моё сердце. Никлаус, стоявший позади, дернулся от этих слов. Она чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела — проклятый дар их связи, который не смогла разорвать даже смерть. Эстер атаковала снова — на этот раз призывая силы самой земли. Черные лозы прорвались сквозь асфальт, извиваясь подобно змеям, стремясь опутать своих жертв. Воздух наполнился удушливым запахом гнили и разложения. — Используй свой гнев, дорогая, — усмехнулась Эстер. — Позволь ему поглотить тебя. Разве не этого ты хотела все эти века? Отомстить тому, кто предал тебя? Элеанора почувствовала, как тьма проникает в её сознание, как старая боль поднимается из глубин души. Пять веков она лелеяла эту боль, позволяла ей питать свою магию. Пять веков она существовала на грани между любовью и ненавистью. — Нет, — её голос дрогнул. — Ты ошибаешься. Она закрыла глаза, позволяя всем чувствам, которые так долго подавляла, вырваться наружу. Любовь и ненависть, боль и надежда, предательство и прощение — все слилось в единый поток чистой энергии. Магия взорвалась вокруг неё подобно сверхновой — радужное сияние, в котором смешались все цвета спектра. Сила, рожденная не из ненависти, а из принятия. Не из жажды мести, а из понимания. Эстер отшатнулась, её защита рассыпалась под натиском этой чистой энергии: — Что это за сила? — Это сила прощения, — прошептала Элеанора, чувствуя, как магия течет через неё подобно реке. — Сила любви, которая сильнее смерти и предательства. Последний удар был подобен вспышке солнца. Когда свет рассеялся, Эстер лежала на земле, её магия была полностью истощена. Древняя ведьма смотрела на Элеанору с смесью страха и уважения: — Как...? — Потому что я наконец поняла, — Элеанора пошатнулась, чувствуя, как силы покидают её, — нельзя по-настоящему ненавидеть того, кого никогда не переставала любить. Никлаус подхватил её прежде, чем она успела упасть. Его руки были такими знакомыми, такими правильными вокруг её талии. Она почувствовала, как он прижимает её к своей груди, и его сердце бьется в том же ритме, что и её собственное. — Я потратил пять веков, пытаясь забыть тебя, — прошептал он ей на ухо, и в его голосе слышалась вся боль прошедших столетий. — Пять веков искал замену тому, что мы имели. Но правда в том, что каждая женщина была лишь бледной тенью тебя. Элеанора попыталась отстраниться, но он держал крепко: — Ник... — Нет, позволь мне закончить, — его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Я совершил непростительную ошибку. Позволил своим страхам и паранойе затмить единственное чистое и настоящее, что было в моей жизни. Я убил тебя, и часть меня умерла вместе с тобой в ту ночь. Он развернул её к себе, заставляя посмотреть в глаза: — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Знаю, что причинил тебе боль, которую невозможно забыть. Но клянусь каждым днем этих проклятых пятисот лет — я сделаю всё, чтобы заслужить твое доверие снова. Чтобы ты вновь открыла мне свое сердце. Элеанора смотрела в его глаза, видя в них отражение своей собственной боли и надежды: — Пять веков — долгий срок, Ник. — У нас есть время, — он прижал её ближе, и его губы оказались в опасной близости от её. — И я потрачу каждый день этой вечности, доказывая тебе, что больше никогда не предам твою любовь. Элеанора чувствовала, как дрожат его руки, когда он держал её. Никлаус Майклсон — самый могущественный существо на земле, который никогда не показывал слабости, сейчас стоял перед ней обнаженный в своей уязвимости. — Знаешь, — прошептала она, позволяя себе впервые за пять веков действительно посмотреть в его глаза, — я пыталась возненавидеть тебя всем сердцем. Создавала заклинания, чтобы вырвать тебя из своей души. Путешествовала по миру в поисках способа разорвать нашу связь. Его пальцы сжались на её талии чуть сильнее: — И что ты нашла? — Что некоторые узы не предназначены для разрыва, — она подняла руку, легко касаясь его щеки. — Что иногда любовь настолько глубоко врастает в твою сущность, что попытки избавиться от неё подобны попыткам перестать дышать. Никлаус прикрыл глаза, подаваясь навстречу её прикосновению: — Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел твоё лицо. Каждый рассвет напоминал мне о том утре во Флоренции, когда ты впервые сказала, что любишь меня. Каждая полная луна возвращала меня к ночи нашей первой встречи. — А каждый закат напоминал мне о вечере, когда ты вонзил кинжал в моё сердце, — её голос дрогнул, но в нём не было обвинения — только констатация факта. — Я провел пять веков, раскаиваясь в том мгновении, — он открыл глаза, и в них плескалась такая боль, что у Элеаноры перехватило дыхание. — Пять веков, мечтая о возможности все исправить. Она почувствовала, как магия вокруг них меняется — больше не было той удушающей тьмы, что принесла Эстер. Теперь воздух искрился от той особой энергии, которая всегда возникала между ними — древней, как сама жизнь, и такой же неизбежной, как судьба. — Ты знаешь, что это не будет легко, — произнесла она тихо. — Некоторые раны требуют времени для исцеления. — У нас есть вечность, любовь моя, — он наклонился, прижимаясь лбом к её лбу. — И я готов потратить каждое мгновение этой вечности, доказывая тебе, что ты — единственное, что имеет значение. Элеанора закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом моменте. Пять веков боли и одиночества, пять веков попыток забыть и невозможности отпустить — все это привело их сюда, к этому мгновению между прощением и новым началом. — Я не могу обещать, что все будет как прежде, — прошептала она. — Я не хочу как прежде, — его губы едва касались её виска. — Я хочу лучше. Хочу заслужить твое доверие заново. Хочу построить что-то настолько прочное, что даже моим страхам и паранойе не удастся это разрушить. Она чувствовала, как их магия переплетается — его сила гибрида и её древняя магия, создавая что-то новое, что-то уникальное. Как и они сами — не просто вампир и ведьма, не просто любовники или враги, а нечто большее, нечто, чему даже спустя века не нашлось определения. — Пообещай мне только одно, — она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Пообещай, что в следующий раз, когда твои демоны начнут нашептывать тебе ложь, ты сначала поговоришь со мной. — Клянусь, — его голос был хриплым от эмоций. — Клянусь всем, что у меня есть, всем, чем я являюсь. И когда их губы наконец встретились в поцелуе, весь Французский квартал озарился мягким сиянием их объединенной магии — словно сама природа благословляла этот союз, рожденный из любви, закаленный предательством и возрожденный прощением. Потому что иногда самая сильная магия — это способность простить. А самое великое чудо — это любовь, которая сильнее смерти, времени и даже собственных страхов.