tiredness.

      Дмитрий устал. Перманентно. Усталость въелась под кожу, став некой второй оболочкой для его и личности, и физического тела. Единственное, что держало его на плаву, вместо выбора падения в бесконечный сон — чувство ответственности, которое вбивалось ему едва ли не с рождения. Иного, при отце генерале, ожидать не стоило. Сначала было детство, которое не то, чтобы было счастливым, несмотря на попытки матери смягчить углы личности отца. Вбивание в голову того, что Дмитрий — наследник Генерала, в ком течет его кровь — ни в коем случае нельзя, чтобы его дети были «дефектными», то есть теми самыми, что вместо совместных занятий спортом и военной подготовки, гоняли по двору мяч, а затем счастливые и довольные шастали по гаражам. Это дети таких же «дефектных» родителей. Ему вбивали сызмальства держать марку, быть безупречным, иметь твердый характер, нести в конце концов ответственность не только за себя, но и за тех, кто его окружает. Вероятно, поэтому он в достаточно молодом возрасте получил звание генерала. Генералы ведь тоже несут ответственность не только за себя и свои решения, но и за других, за их решения тоже. Но, честно? Ему совершенно по барабану, какое у него звание. Чем выше звание, тем больше усталости сваливается.       Конечно, в этом есть и свои плюсы. Чем выше звание он получал, тем меньше крови обычных военных или мирных жителей, оказывалось на его ладонях. Но это перемешивалось с тем, что убийства наравне с повышением звания имели свойство увеличиваться по уровню жестокости. Думать о Павле он не хотел. Да и в целом не хотел думать о том, что было раньше. Ему в кошмарах память и без того вечно напоминает об этом. Бессонница, кстати, началась именно по этой причине. Сначала сознательное избегание сна, а затем организм привык и сам стал противится этому. Удавалось лишь поспать столько, чтобы следующий день не стал для него фатальным. Зачастую ему снились дни, когда он, еще будучи рядовым, воевал в одной стране, куда их заслали чуть ли не как пушечное мясо в целях «оказания поддержки». Для него это стало личным адом. Моральное состояние держалось на соплях, кучи трупов вокруг и реки крови лишь усугубляли положение. Самое страшное было видеть, как матери пытались укрыть своих детей собой, чтобы те выжили. Не всегда помогало, далеко не всегда. А если и помогало, то видеть, как те самые дети, выбиравшись из-под трупа матери, отказывались покидать это место, иногда истошно крича, а иногда сидя рядом молча — забивало очередной гвоздь в копилочку ментальных проблем. Второе, что он ненавидел видеть — брошенных стариков, у которых были только они сами. Те отказывались переезжать куда-то и оставались в своих домах, где и принимали смерть. Или, когда пожилая пара умирала в объятиях друг друга. Последнее зачастую резало по сердцу. Хоть любовь у родителей и была, но не столь сильной, к сожалению. И если ранее он удивлялся количеству контуженных, то после попадания на поле боя — едва сам не стал таким. Хотя этот момент он все равно отмечает в голове, как спорный. Вернувшись в штаты, он за это получил лишь новое звание, да очередную медаль, которую выбросил практически сразу, как получил. Показуха. А после шли долгие годы службы то там, то где-то еще, вдали от семьи, вдали от близких. Единственные, кто был рядом с ним — Ян и Павел. Сначала их дружба не удалась, они оба были недоверчивыми людьми с большим количеством собственных стен. Дмитрий же не отличался, он и сейчас не отличатся, предпочитая отказываться от привязанности и делать все, чтобы люди не привязывались к нему. Последняя привязанность к кому-то закончилась собственноручным убийством, что принесло в его жизнь очередную порцию вины, желание собственной смерти, некоторую очерствелую безбашенность и самопожертвование на всех заданиях в последующие пару лет, пока окончательно не сформировался его собственный отряд из таких же покалеченных душ, как и он сам. А потом появилась эта странная девушка, что стала вызывать в нем непонятные чувства, вернулся Ян и он окончательно перестал понимать происходящее в этом мире, переходя в режим «отсутствия личности». Есть только задание и его выполнение, думать о чем-то другом и больно, и энергозатратно.       Сейчас, сидя в кабинете, что ему выделила еще при образовании новой базы, Донован, он уткнулся в очередные бумажки, очередные протоколы. Взгляд был расфокусированным, все-таки последняя вылазка за пределы Оксфорда принесли ему очередную порцию проблем, боли, мыслей, усталости, а также некоторую ненависть. Ему было бы гораздо комфортнее быть со своим отрядом, которых он обучил сугубо под себя и свое видение, чем с этими новобранцами, которые толком оружия держать не умели, но все рвались на зачистку. Вздохнув и сжав переносицу, он зажмурился, пытаясь выбраться из омута размышлений обратно в жестокую реальность. Перед ним лежали документы умершего новобранца, которого отродье сожрало заживо. Это не было для него проблемой, он вообще перестал воспринимать смерть едва знакомых людей как нечто трагичное, особенно после того, как его выдрессировали заполнять протоколы на таких. Даже боль, что присутствовала от ранения не могла вывести его из этого состояния, которое он про себя называл «ни туда, ни сюда». Дмитрий, понимая, в каком состоянии будет по возвращении, специально проигнорировал базовый медосмотр, который проходят все после заданий. Сразу ушел в кабинет, где и засел на ближайшие… несколько часов. Он глянул на часы, что висели на стене. Стрелки показывали три часа ночи. Сидел он действительно долго, последнее, что он помнит по времени, было шесть часов вечера, именно тогда он сел заполнять те самые документы, что до сих пор лежали под носом. Пора было двигаться спать. Он и этот отряд были на задании последние четыре дня, где ни разу не остановились на отдых. Было не до него. Но, признаться честно, он не хотел сейчас идти в казарму, где был не только он, но и другие солдаты, частично перемешавшиеся с парнями из его отряда. Хотелось уединения, беспробудного сна и в целом прекращения своего существования.       Взяв какую-то навороченную ручку, которую модернизировала его тетка для тех условий, в которых они находились сейчас, он сосредоточился на заполнении бумаг. И вскоре наконец-то с этим закончил. Откинувшись на спинку стула, он перевел взгляд на потолок. Мысли пожирали, усталость заставляла мышцы наливаться свинцом, а ранение давало о себе знать не то тупой болью, не то чем-то дергающимся. Жаль только, внимание на это к себе не привлекало, привык уже. Вздохнув в очередной раз, он прикрыл глаза. Как же сильно ему сейчас хотелось стать никем, быть ничем и не чувствовать ни-че-го.