Руководство пользователя

Как долго он ждал этого дня! Не то, чтобы вообще можно что-то запретить взрослому дееспособному человеку, но почти четыре недели подряд Адам был вынужден провести на больничной койке. Первые дня три он даже не помнил: если и приходил в себя, то поверхностно и ненадолго. На четвертый из горла достали трубку, ИВЛ укатили из палаты, и с тех пор начался обратный отсчет до сегодняшнего дня. Долгий, местами болезненный… но теперь всё позади. Наконец-то можно будет встать! Больничное одеяло нейтральной расцветки, серовато-белый потолок и зеленоватая стена с уголком тонированного окна успели надоесть ему так же смертельно, как катетеры во всех местах и вынужденная беспомощность. Даже ложку взять самому не позволяли: «разойдутся швы». Жидкости в достатке вливали через капельницы, хотя губы всё равно сохли, и пять-шесть раз в день подходила медсестра со стаканом воды. Графитово-серые руки, сколько он помнил со дня пробуждения, лежали по бокам, вдоль бортов койки. Кончики пальцев и края предплечий слегка виднелись из-под краев одеяла, контрастные достаточно, чтобы всегда бросаться в глаза. Эти… руки из-за своего цвета и вида казались затянутыми в длинные, практически до ключиц, перчатки, но… странные. В то же время, как голова и верхняя часть спины казались тяжелыми, бесконечно уставшими и как будто ему не принадлежащими, графитовые абрисы на периферии зрения разве только не подрагивали от готовности к действию. Легкие, сильные. Повинуясь усилию воли (с шестого дня от полного пробуждения), точеные пальцы отзывчиво шевелились, но не более того. Какие-то электромагнитные фиксаторы удерживали тыл ладоней, запястья и локти. Кажется, то же фиксировало в трех точках и ноги. Их видно не было вовсе и, хотя он знал, что с ними то же самое, что и с руками, не видеть было спокойнее. Слегка нереальное чувство, словно от нахождения во сне, кружило голову. А может, это эффект от искусственного всплеска адреналина: когда вытащили катетеры из-под ключицы, медицинский имплантат, кажется, выплеснул микродозу, чтобы поскорее затянулись точечные раны. Адам закрыл глаза и выровнял дыхание. Назойливое низкочастотное гудение электромагнитов стихло. – Адам, попробуй сесть, – услышал он голос Веры Маркович и открыл глаза. Лечащий врач смотрела на него с беспокойным ожиданием, хотя общее выражение лица оставалось нейтральным. Он попытался, и от резко усилившегося головокружения его сразу повело, но руки, мгновенно вцепившись в борта, прочно удержали его на месте. – Хорошо, – из глаз не пропадала настороженность. – Теперь попробуй встать. Осторожно. Не торопись. Ноги, послушные и сильные, как будто ни часа не лежали, прикованные электромагнитными ловушками, в одной и той же позе, легко приняли на себя тяжесть тела и удержали равновесие. Адам посмотрел вниз, перекатил вес с одной точки опоры на другую, с ускользающим интересом изучил отзывчиво пружинящий, заметно полукруглый обвод голеней. Стопы, близкие по виду к обычным, только будто бы в текстурных серо-черных «чулках», ощущали подошвами прохладу и гладкость плитки. Но холод не вызывал дискомфорта, как прежде. Ощущения были информативными, но не несли эмоциональной окраски. Просто как факт. Адам стоял, переминаясь с ноги на ногу, перебирал пальцами рук и с минуты на минуту ожидал боли, электрических колючек по ходу нервов, как бывает после долгого сна в одном положении. Но… их всё не было. Ныли затекшие шея да основания трапециевидных мышц, пониже затылка. Импланты не отзывались ничем, кроме легкого, ускользающего из поля восприятия ощущения их положения в пространстве. Места контакта с плотью саднили от непривычной нагрузки, но ничего такого, что было бы невыносимым и препятствующим движению. Он поймал себя на желании потянуться рукой за голову, размять затекшие мышцы спины, но усилием воли удержал руку на месте. Узнавать своей кожей, каковы на ощупь новые пальцы, на людях не стоило. Он знал, к чему это может привести. Он прекрасно помнил, что пережил, когда узнал обо всем произошедшем. – Замечательно, – услышал он и опять взглянул на Маркович. Она слегка улыбалась, однако во взгляде читалось явное, неприкрытое облегчение. Она оказалась совсем невысокой, головы на полторы ниже его, и Адам попытался вспомнить какой-нибудь ориентир, чтобы сравнить нынешний свой рост с собой прежним. Огляделся, но ничего подходящего не нашел. – Я действительно не ожидала, что мы поднимемся на новые ноги задолго до шестидесяти дней после операции, но скорость заживления говорит сама за себя. Как ты себя чувствуешь? – Лучше, чем ожидал. Это, похоже, отражало его состояние даже больше, чем физически. За те двадцать пять дней, которые он беспомощно пролежал, предоставленный мыслям о случившемся, он свыкся с этим. Кажется. Возможно, это действительно всё же лучше, чем умереть в ту ночь. Всё же лучше, чем остаться беспомощным до конца своих дней. По крайней мере, у него есть все шансы вернуться в строй. – Ты прав. Твои анализы – лучшие, что я видела в стенах этой клиники. С сегодняшнего дня ты переводишься на общий режим. Сменная одежда для тебя – в шкафу. Распорядок дня для пациентов в клинике – здесь, на стене у выхода. Я подберу для тебя динамические тесты на анализ состояния и сообщу, когда мы их проведем. Хорошего дня, Адам. И успехов тебе.

***

Представитель «Сариф Индастриз» посетил Адама в его палате в тот же день, после обеда. Быстро же разносятся новости. Впрочем, эта клиника детройтская, а значит, штаб Сарифа – буквально через дорогу. – Доброго дня, мистер Дженсен! Рада видеть, что вы восстанавливаетесь, – поприветствовала его невысокая темноволосая девушка в лавандовом офисном костюме. Чем-то она напоминала Элизу Кассан: такая же безупречная и при этом миловидная, располагающая к себе. Она поставила увесистый чемодан, который до того держала в руках, рядом с собой, сняла солнечные очки и повесила их на нагрудный карман: – «Сариф Индастриз», старший биотехник отдела тестирования. Мое имя Элейн Уильямс. Можно просто Элейн. – И чем обязан вашему визиту, Элейн? – У меня два поручения из штаба, – она полезла в чемодан и достала оттуда заклеенный конверт большого формата из коричневой бумаги. Чьей-то рукой поперек него было размашисто написано маркером: «Для Адама». – Первое, это вам от коллег. Она сделала пару шагов вперед, чтобы передать конверт ему в руки, и Адам заметил что-то неестественное в ее глазах. Секунда потребовалась ему, чтобы понять: очертания радужек золотисто-зеленого цвета были точными и резкими, не похожими на обычный звездчатый сложный рисунок. Импланты? Он обратил свое внимание на конверт и попытался подцепить край клапана. Без ногтей это казалось практически невыполнимым. Новые руки вроде как уже слушались его, двигались, откликались, но сейчас он попал в ситуацию, как если бы пытался что-то написать «нерабочей» рукой. Пальцы ощущались заторможенными и недостаточно ловкими, как бы он ни старался. – Мелкая моторика вернется после определенных тренировок, – негромко заметила Элейн. Она внимательно наблюдала за его тщетными стараниями. – И второе мое поручение, но не по важности: я здесь, чтобы обучить вас пользованию вашими модификациями, чтобы они стали частью вас, только еще лучше. – Обучить меня? – Доверяй телу, чтобы оно доверяло тебе, м? Но, на самом деле, не только поэтому. Ваши модификации – самые передовые разработки нашей компании. Они могут значительно больше, чем просто заменить ваши части тела. Ни в коем случае не пытаюсь вас обидеть, просто факт: часть их функционала вы не освоите сами. – Я уже заметил, что выглядит… довольно дорого. – Да, но не беспокойтесь об этом. Поскольку вы получили травму при исполнении служебных обязанностей, Дэвид Сариф лично распорядился покрыть со счетов компании все расходы на материалы и медицинскую помощь. Реабилитация тоже включена. От вас требуется только поправиться, мистер Дженсен. Адам отвел от нее взгляд и быстро ощупал конверт, который так и держал в руках. Внутри ощущалось что-то плотное, но оно занимало не более двух третей от объема пакета. Встряхнув его за край, он как мог аккуратно надорвал бумагу. Перехватил с другой стороны, потянул еще; конверт неровно разошелся на две части, и на пол просыпалось с полдюжины открыток. – Все с нетерпением ждут вашего возвращения, – прокомментировала Элейн, пока он собирал и просматривал открытки. Только теперь, пытаясь читать рукописные строки, он ощутил, что и с глазами что-то… не совсем так, как раньше, как он помнил. Кажется, ему говорили, что глаза тоже пришлось подлатать, и теперь у него установлен комплект «Ретиноу-хау». И что-то еще… но тогда он был совсем не в состоянии слушать про импланты. Какая-то возня за дверью отвлекла его. Адам поднял глаза и увидел за тонированным стеклом двери быстро приближающееся раздраженное лицо своего лечащего врача. – Мисс Уильямс, посещения разрешены только в строго отведенные часы и с согласия пациента, – отчеканила Маркович, входя в палату. Она остановилась, пройдя мимо Элейн, между ней и Адамом. – Простите. Я оставила на ресепшене информацию. Я… – Я знаю, кто вы. Дайте пациенту опомниться, он только утром встал на ноги. Маркович буквально кипела, с трудом держа себя в руках, и Адам невольно задался вопросом: почему? – У меня поручение из штаба «Сариф Индастриз» для нашего контрактного работника. Повторюсь, вопрос связан с организацией реабилитации. – Нет. Вы немедленно покинете палату мистера Дженсена до выяснения всех обстоятельств. Сейчас. Мы обсудим всё только в моем кабинете. – Ладно… Как скажете, – Элейн полезла за чем-то во внутренний карман пиджака, но на полпути махнула рукой и обернулась к Адаму: – Простите за это недоразумение. Пока я вам оставлю руководства пользователя для всех ваших модификаций, они все в этом чемодане. Почитайте. До встречи. Адам кивнул и, когда женщины покинули его палату, вернулся к изучению открыток. К его удивлению, среди них оказались не только послания от охранников штаба – то есть, непосредственных коллег и подчиненных. Одну открытку подписала Фарида Малик (милая бравада: «обязательно полетаем с тобой и с моей птичкой, нас ждут великие дела»), другую – о боже, Фрэнк Притчард (ехидное: «здесь стало как-то скучно без твоих идиотских перестановок в системе видеонаблюдения, так что поправляйся там»). А самую нижнюю, тисненую золотом, Адам даже не успел прочесть, прежде чем в глаза бросился длинный и замысловатый росчерк внизу. Сам Дэвид Сариф направлял ему пожелания скорейшего выздоровления. Да и не только пожелания… Элейн сказала, что абсолютно все, до доллара, траты на его восстановление возмещены со счетов компании. И это при том, что как минимум то, что он мог видеть: особенно, руки, – выглядело настолько «по-человечески», что это вызывало… сомнения в их честности. Обводы в меру развитых синтетических мышц, которые легко будет спрятать под курткой, гармонично тонкие запястья, идеально выверенная форма длинных и хватких кистей, вплоть до кончиков пальцев. Модификации до такой степени старательно мимикрировали под живую плоть, что им не хватало разве что сменить цвет покрытия на телесный, «под кожу». А еще Элейн сказала, что он может почитать о своих имплантах в ее чемодане… Адам бросил пачку открыток на тумбочку, поднялся и подошел к чемодану. Он был по-прежнему приоткрыт. Внутри виднелось с десяток тонких корешков книг (и уже в это мгновение холодок пробежал по спине), а сверху стопки – отдельный лист. Адам взял его. «Список модификаций по делу AJ09-0921 - Череп: социальный корректор, радарная система «Следопыт», инфолинк, монитор скрытности, глобальный комплекс систем информационной борьбы - Глаза: глазной протез «Ретиноу-хау» с системами ретинальной индикации и гасителем вспышек, оптический мембранный имплантат «Сверхзрение» - Руки: киберпротез руки со стабилизатором прицела и потайным нано-керамическим лезвием серии 7 - Торс: система контроля здоровья «Страж RX», конвертер биоэлектрической энергии «Сариф 8», имплантат возвратного дыхания с фильтрацией токсинов - Спина: система приземления «Икар», усилитель рефлексов «Ртуть» - Ноги: киберпротез ноги «Гермес 2027» - Кожа: электромагнитная система маскировки «Стеклощит», кожный панцирь углеродно-гелевый «Носорог» Примечание: проверь привязку всех имплантов в базе к серийному номеру биочипа». Адаму стало дурно. Он попятился, врезался в край койки, пошатнулся и осел на пол. Горло сдавило. Борясь с подступающей паникой, потерей самоконтроля, он бессознательным жестом закрыл шею рукой. И… что-то с ней было не так. Вернее, не то, чтобы… Он разжал пальцы другой руки и выронил лист на пол. Уставился на кибернетическую ладонь вблизи. С… удивлением. Паника постепенно отступала с тем, как всё больше внимания он (с усилием, найдя в этом хоть какой-то способ отвлечься) уделял тонким узорам на синтетическом покрытии, напоминающем и одновременно не похожем на отпечатки пальцев. Эта тонкая текстура из упругого полимера делала внутреннюю поверхность ладони цепкой и слегка бархатной. Почти как настоящая. Почти… И она не была холодной. Температура покрытия… казалась не горячей, как воздух в сдавленном ужасом горле, но и совершенно точно – не ледяной. Как застывшие осенью руки без перчаток или что-то вроде того. Честнее было бы, если бы эти руки, оказавшиеся на деле биополимерными, обожгли его железным холодом, а не выдавали себя за что-то близкое к живой плоти. Холод отрезвил бы надежнее – а сейчас он снова почувствовал, как бесконтрольно учащается дыхание, и, сотрясаясь, зажал руками рот и нос и зажмурился. Воздух со свистом проходил через узкие щели в импровизированной маске. Взять себя в руки получилось далеко не сразу. Помогла мысль: всё уже сделано. Всё, что он еще мог изменить, уже в прошлом. Сегодня и сейчас – настоящее, и он шагает в него с тем, что имеет. Если уж Сариф потратил, без сомнений, бешеные деньги на все эти «улучшения» – значит, это ему для чего-то нужно? Даже если его, Адама, травмы и правда были так плохи, некоторые из модификаций звучат не как замена утраченных функций, а как истинные улучшения. Но зачем? Стоит собрать себя в кулак и закончить восстановление, чтобы выяснить правду. Совершенно вернув самоконтроль, Адам положил список на тумбочку и водрузил рядом стопку руководств. Он намеревался вычеркивать по одному из списка, и эта маленькая мысль доставляла ему легкое утешение.

***

Как только Адаму разрешили вернуться домой, то проживать день за днем, будучи новым человеком, стало и проще, и сложнее одновременно. Проще: здесь всё знакомо. Нет избытка стерильного белого. Нет посторонних, от которых в любую минуту ждешь замечания: сочувствующего ли, завистливого ли – оба вида нервировали, так или иначе. Некому запрещать ему выкурить пару сигарет в окно или напиться, чтобы отсутствие мышечной усталости в имплантах не мешало заснуть, а наутро заедать похмелье парацетамолом, невольно ища свое отражение в лучах-осколках разбитого в день возвращения зеркала. Сложнее: нужна опора. Когда ты дни напролет предоставлен сам себе, придумывать, чем заполнить время, не впадая в хандру и бездействие, гораздо труднее, чем следовать заведенному расписанию. Адам привык жить по распорядку… но, чтобы ему следовать, его сперва нужно завести. Выработать, опираясь на новые нужды нового тела. Каждое утро он возвращался в клинику: на занятия по реабилитации. Перед выходом из квартиры обязательно завтракал: хотя прежде были разные варианты, теперь организм безапелляционно требовал сахара, так что на полках кухни поселились целые упаковки коробок с хлопьями и кукурузными шариками. Бессмысленные пустые калории для живой плоти – но оптимальный источник биоэлектрической энергии для питания модификаций. Теперь не только мозг, но и большая часть его организма жила исключительно с биохимического распада глюкозы. Удобной альтернативой в кармане плаща служил батончик-другой «Кибер-про-энергии», но хлопья попросту были вкуснее. Да и проглотить пару обезболивающих за полноценным завтраком психологически проще. В клинике на ресепшене его неизменно встречали знакомые лица. Пропускали вглубь, и по знакомым коридорам и лестницам он спускался в подвальное нечто вроде тренажерных залов, только «настоящие» тренажеры были там в меньшинстве. Силовые занятия, как объяснила Маркович, – более поздний этап восстановления. В основном, приходящим в норму после вживления модификаций предлагались упражнения на баланс, на равновесие и восстановление суставно-мышечного чувства тела. Адам не вполне понимал смысл этих упражнений, пока не заметил, что большинство занимающихся начинают падать с синтетических ног, если не имеют их в поле зрения, или промахиваются биополимерными руками мимо поручней, на секунду отведя от них прямой взгляд. С другой стороны, здесь он часто ловил на себе как завистливые, так и сочувствующие взгляды. Но Адам даже думать не хотел о том, что кто-то может завидовать обилию его модификаций, а не легкому и быстрому восстановлению. В середине дня Адам встречался с Элейн в выделенном для этого кабинете. Там она долго и терпеливо объясняла ему свойства и волевую методику для мысленного управления инфолинком, отключаемой ретинальной индикацией, техниками возвратного дыхания, извлечением потайных клинков… Конфронтация с Верой Маркович будто никак не повлияла на эту жизнерадостную женщину, которая периодически в его присутствии с каким-то детским восторгом отвлекалась на вид за окном – вполне, на его взгляд, обычный. – Видите что-то интересное? – однажды все-таки не удержался Адам. – М-м? Да просто, знаете… Здорово просто видеть, – откликнулась она. – Если вам интересно, Дженсен… У меня глазные импланты, вы, думаю, уже их заметили. Компания оплатила мне половину, чтобы не потерять работника. Простая выгода. Только я бы уже полностью ослепла, если бы не это. Злокачественная близорукость. – Вы согласились на модификацию, чтобы не потерять работу. – Да, но работа – это еще не вся жизнь, это вон и вид за окном, там грязновато и мрачно, но всё же лучше, чем полная чернота. Так что такая сделка меня устроила. Между нами, я жутко боюсь уколов… Каждый раз, когда приходит срок колоть нейропозин, я закидываю в себя полтаблетки ксанакса, иначе руки не слушаются. – Сочувствую. – Ко всему привыкаешь, – отмахнулась она. – Кстати, как слушаются ваши руки? Адам невольно взглянул на свои ладони. Поразительно, как быстро он к ним привык, уже считая без оговорок «своими». Уж очень податливо и отзывчиво они слушались, да и ладонные поверхности ощущали мир вокруг почти как настоящие. Но вот остальные покрытия его модификаций были как будто лишены кожи: они собирали только самые общие сведения о том, с чем имеют контакт. Температура, давление, плотность объектов. Чувствительность, наверное, даже менее конкретная, чем у кожи на спине. Но самым странным было научиться принимать отсутствие в имплантах какой-либо боли. К зрительной индикации вместо ощущения повреждения он так до сих пор и не привык. Хотя и поводов практически не выпадало: даже просто проколоть кевларовое покрытие синтетических мышц и соединений в быту оказалось почти невозможно. Он проверял – из любопытства. – Уже лучше, но пока я собираю только оружие. Часовые детали для меня еще мелковаты. – Помните, что для мелкой моторики у вас есть еще варианты. – Спасибо. Но я уже определился. Мне нужно всё, с чем эти руки смогут справиться. – О, ну совсем всё будет гораздо позже. Уверена, ваш лечащий врач объяснила вам всю текущую ситуацию. – Да, я осведомлен. По ее словам, пускай формально Адам уже свыкся с повышенным содержанием инородных тел в организме, но его нервная система пока не в состоянии обработать столько новых функций одновременно. Получить к ним доступ можно либо путем накопления опыта и прочности нервных связей в регулярных тренировках – как раз то, чем они с Элейн занимаются прямо сейчас, – либо приобретя в клинике специальный комплект для укрепления новых нервных соединений. Если он правильно понял, это что-то типа «нейромодов» из одной видеоигры, которая когда-то ему нравилась. Любопытно, кстати, как ретинальный интерфейс теперь поможет ему в видеоиграх – а на огромном телеэкране в его квартире играть должно быть очень удобно. После клиники он обычно шел на прогулку, в магазин за покупками и затем – домой. Шел всё чаще только пешком: чтобы перестали саднить стыки с имплантами и удалось в конце концов отказаться от лекарств, конечностям требовалась всё возрастающая нагрузка. Адам шел – и время от времени слышал в свой адрес мимолетные комментарии. Положительные; мечтательно-завистливые. То про поблескивающие, окаймленные рукавами изящные имплантированные кисти, то про дорогой кожаный плащ (коробку от Сарифа с новеньким, взамен разодранного в ноль в инциденте, он обнаружил у себя в квартире), то про выпуклые зеркальные линзы, эффектно сдвинутые к переносице. Элейн советовала привыкать к выдвижным линзам, чтобы защищать поверхностные мембранные импланты от внешней среды и ультрафиолета. Пожалуй, об этом она знала наверняка, буквально на своем опыте. Так проходил день за днем. Месяц за месяцем. Так крепли руки и ноги, всё яснее работал разум, свыкшийся с новыми сверхчеловеческими возможностями нового тела. Так на рабочем столе детали оружия, ножницы, канцелярские ножи и бумагу постепенно сменили пинцеты, иглы, золотистые россыпи крошечных шестеренок и малиновые точки искусственных рубинов. Только улучшенным глазам не требовалось увеличительное стекло. Но к вечеру почти каждого дня на Адама неизменно накатывало неприятное чувство… растерянности. Иногда – после душа, когда, выходя, он цеплял взглядом до сих пор не замененное разбитое зеркало и вспоминал, как это произошло. Иногда – непонятно почему и откуда. И когда он успел смириться с произошедшим? Когда он успел забыть свои прежние руки, на которых следами крошечными и шрамами побольше была написана история жизни, заметки значимых воспоминаний? Когда он успел привыкнуть к шестиугольной впадине над виском, которая четко читалась даже под синтетическими пальцами, неизменно напоминая, что позади нее – целый перечень не такой уж и нужной биоэлектроники? Когда он принял как должное, что его новое тело – человеческое не более, чем наполовину, и данные с датчиков едва ли не преобладают над телесными чувствами? Иногда он справлялся, напоминая себе, что выбор, кем себя считать, всё равно за ним. Иногда он терялся в непонятном, и тогда засыпать в смятенных чувствах помогала только порция алкоголя. Одним из преимуществ нового тела было то, что для опьянения требовалось гораздо меньше, чем раньше. И, к счастью, медицинский имплантат не лишил его этой слабости полностью. Он смягчал последствия, да, но поначалу, не зная новой «нормы», Адам все равно по утрам сбивал дикую головную боль парацетамолом. А изредка и не сбивал: просто лежал, стараясь заслониться от света из окна, и словно плыл на волнообразных приливах боли, хоть так ощущая, что он всё ещё человек. Конечно, это вредные, разрушительные мысли. Конечно, от них следовало избавляться в первую очередь. Но в его жизненных условиях тяжело разграничить, какая слабость естественна для человека, а какая – путь в яму, из которой уже не выкарабкаться. Адам планировал все-таки вернуться в строй. Едва придя в чувство, он опять садился за рабочий стол и упрямо, теряя счет времени, собирал крошечные механизмы безупречно точными, никогда не дрожащими руками.

***

В тот день Вера Маркович была как-то непривычно хмура и неразговорчива. В другое время Адам не придал бы особого значения: мало ли что тяготит врачей, для которых спасти чужую жизнь – обычный вторник или четверг. Но сегодня вышло так, что она пригласила его к себе в кабинет, так что муки мыслительного процесса он наблюдал «в прямом эфире». Очевидно, это как-то связано с ним. Может, новости о нейропозине? Он сам давно собирался поднять этот вопрос. – Адам, как твое самочувствие? Еще не вполне восстановился, верно? – строгие и усталые глаза уставились на него из-за прозрачных стекол очков. – Чувствую себя отлично. Всё в полном порядке. – Он скрестил руки на груди, но тут же, опомнившись, опять опустил их вдоль тела. – А что, док, есть новости для меня? Что-то, чего я сам еще не заметил? – Новости есть. И даже про тебя. – Она переложила перед собой на столе очередную бумагу, вздохнула и встала. – И, раз уж ты и сам считаешь, что самочувствие отличное, мне все-таки придется им уступить. – Вы не хотите этого. Кому вы должны уступить, док? – Адам нахмурился, соображая. Его брови взметнулись на лоб: – Меня отзывают из больничного отпуска, верно? Что-то случилось в компании? – Мне мало что об этом известно. Но будь готов, что ты не в штабном офисе посидеть возвращаешься, Адам. Дэвид Сариф требовал от меня рассказать, как ты справляешься со своими имплантами. Думаю, мисс Уильямс уже объяснила, что у тебя вживлены модификации военного класса. Не стану скрывать, что меня это тревожит. Тебе нужно больше времени на восстановление. Но Дэвид еще никогда не был так настойчив, как в этот раз. – Думаю, я понимаю. Вряд ли те, по чьей вине я попал в больницу и… – он взглянул на свои раскрытые ладони, – и чудом выжил, остановились на одном нападении на нашу лабораторию. Я нужен, чтобы вмешаться. Хорошо. Я готов. – Адам, – Вера подошла к нему и мягко, но настойчиво положила руку ему на плечо: – Не забывай, что выбор за тобой. Может, ты чем-то им и обязан, но право решать, какие возможности ты будешь использовать, дано только тебе. Скорее всего, у тебя не будет много времени на тренировки. – Придется использовать синтетический опыт «Праксис», если он мне понадобится. Я понял. Спасибо вам. За всё. – Возвращайтесь, если того потребует ваше состояние, мистер Дженсен, – Маркович отступила и приподняла подбородок. – Также на днях будут готовы ваши анализы, и я дам окончательный ответ по нейропозину. Знаю, что вас волнует этот вопрос. Нас – тоже. Перемена очевидна и понятна: Адам дал свое согласие и больше не является ее пациентом. Во всяком случае, перестанет им быть, как только будут подписаны документы. А там и вызов на службу не заставит себя долго ждать. – Я ценю это, доктор Маркович, – Адам дернул уголком губ. – Мне пора. Вернувшись домой, он занимался привычными делами и со смутной тревогой ждал вечера, но…тот пришел не таким, как обычно. Впервые за полгода Адам не знал, что будет с ним завтра. И это ощущалось приятно: как на прошлой работе, которую пришлось оставить. Наконец-то в строй, как в прежние времена. И, хотя он понятия не имел, чего ждать от завтрашнего дня, но действительно впервые за долгое время хотел его увидеть.