Будапештская симфония

Ложь. С самого первого вздоха для Венгрии все было ложью. Люди говорили ей, что любят её, а за спиной шептались: «Бедняжка… императорских кровей, да такая… странная. Холодная, высокомерная». Даже любимый отец, который при всех говорил о своей безграничной любви к дочери, на самом деле был с ней холоден и жесток. Лицемерие – воздух, которым дышала придворная Вена. И почему они не могут быть иными? Дружат с юности - а потом предают, клянутся в любви до гроба - а потом изменяют. Мерзкое общество. Она окуталась им, как истлевшим бархатом. Стала его частью? Возможно. Венгрии было все равно на боль других людей - мелких, суетливых, вечно стонущих. Даже к своим собакам она относилась лучше, чем к слугам, которые дрожали от страха при лишь одном её виде. Страх – единственное, что гарантировало порядок. Единственным, что заполняло пустоту в её душе, было фортепиано. Пальцы касались слоновой кости клавиш – и мир преображался. Боль, гнев, тайная тоска, даже мимолетная красота заката над Дунаем – все обретало голос. Ноты сплетались в паутину такой сложности и силы, что даже циничные венские маэстро замолкали, пораженные. Она могла бы… Нет, она должна была стать легендой… Если бы только не была страной. Великая война стала кладбищем четырех некогда великих империй, а для их потомков причиной многих несчастий. Так и мадьярку несчастье не обошло стороной, а название этому несчастью - Трианонский мирный договор. Это название выжжено на сердце. Жизнь забрала слишком много у нее: семью, территории, народ и музыку… Из-за всей трагедии пальцы замерли над клавишами. Ноты в партитурах превратились в бессмысленные каракули. Внутри бушевал хаос: гнев, стыд, отчаяние, – но он не мог вылиться в музыку. Фортепиано стало молчаливым, как гробница. Осталось лишь немая, ледяная пустота, которая была гораздо страшнее прежнего равнодушия. Теперь Венгрия сидела в полумраке будайского дворца, глядя на свой немой инструмент. За окном была жестокая, искалеченная, грязная реальность.

***

В Будапеште, когда тёплое июньское солнце начало клониться к горизонту, окрашивая воды Дуная в золотые и багряные тона, на набережной, в тени старых деревьев, стояли двое. — Я не могу перестать думать о нем, - тихо сказал Австрия, его пальцы нервно теребили край пиджака. В глазах, обычно таких ясных и спокойных, теперь читалась тревога. Венгрия молча наблюдала за ним, скрестив руки на груди. Её тёмное платье колыхалось на лёгком ветру, а взгляд, будто пытался разгадать, что именно терзает её брата. — О ком? О Веймаре? — спросила венгерка и слегка приподняла бровь. — Да, - почти шепотом произнес Австрия, — Этот несправедливый мир был слишком жестоким для него. Он не смог… просто не смог… — его голос сорвался на последних словах. — Справиться? — ее голос зазвенел, как натянутая струна. — Австрия, он был обречен. Как и все слабые в этом мире, который построили победители. Мире, где сильные режут карту по своему усмотрению, — Она резко посмотрела на брата. — Ты знаешь, что я думаю, когда слышу о «жестокости мира» к Веймару? Я думаю о Трианоне, — Она замолчала, губы ее подрагивали. Когда она заговорила снова, голос был ниже, насыщеннее личной болью: — Меня разрезали все, кто только мог. Большая часть моего народа теперь живет за границей, под чужим флагом. Я стала нищей, которую все пинают. И все это — одним росчерком пера в каком-то дворце под Парижем. Вот что такое настоящая жестокость мира. Вот цена проигрыша нашего отца и дяди. А Веймар? — она горько усмехнулась. — Он получил свой Версаль, да. Унизительный, тяжелый. Но он остался целым. Его народ — вместе. У него был шанс! Шанс, о котором я могу только мечтать! И что он сделал? Сгнил. Сдался под напором репараций и своих же внутренних дрязг. Так о какой его «жестокой судьбе» ты плачешь? Его судьба — это следствие его слабости. Моя же судьба… — Она провела рукой по лицу. — Моя судьба — это следствие ампутации. Австрия молчал, потупив взгляд. Он знал, как глубоко сидит в сестре боль прошлого. Но вдруг он поднял глаза, однако в них было не сочувствие, а что-то более глубокое — понимание. — Ты скучаешь, — произнес он тихо и улыбнулся краешком губ, — не только по землям. Не только по народу. Ты скучаешь по звуку… Венгрия резко отвернулась к реке, будто золотой и багряный закат мог ослепить и скрыть внезапную дрожь в плечах. Её спина, всегда с гордой прямой осанкой, на мгновение сгорбилась под тяжестью его слов. — Твоя боль — она другая, сестра, — осторожно продолжал австриец. — Её нельзя измерить ни репарациями, ни территорией. Она забрала единственную часть жизни, делавшую тебя счастливой. Музыка была твои спасением, способом выразить все свои чувства и эмоции. А та симфония, которую ты так и не дописала… Венгерка обернулась, не дав Австрии закончить свою речь. Её глаза были наполнены яростью, но одновременно с этим - леденящим отчаянием. —Я просила тебя не упоминать это, — её голос был хриплым, как после тяжелой простуды. — Эта моя слабость, которую я хочу забыть навсегда, чтобы выжить в этом мире, где силу обретают такие, как Рейх... - На мгновенье она вспомнила нежного мальчика с акварелями и забавной прической, которого видела в юности. Но сейчас это другой человек — правитель немецкого народа, установивший несколько месяцев назад в государстве свою власть. — Да, Третий Рейх действительно стал сильным и угрожающим, но потерял главное — душу. Неужели ты такая, как и он? Венгрия отвернулась снова, яростно сжимая кулаки, чтобы скрыть предательскую дрожь губ, но австриец увидел. Увидел единственную слезу, которая скатилась из-под темных ресниц, пересекая бледную щеку, и исчезла в складках темного платья. Быстро, беззвучно, словно ее никогда и не было. Австрия замер, не сказав ни слова. Единственная милость, которую он мог ей сейчас предложить — сделать вид, что не заметил. Единственный способ сохранить ей лицо перед самой собой. Он резко перевел взгляд на потемневшую воду Дуная. Ветер с реки резко усилился, стал пронизывающим, неся с собой сырость и предчувствие ночи. Он ворвался между ними, заставив их дрожать от холода. — Стало холодно, — спокойно сказал австриец, его голос снова стал ровным. Он не смотрел на сестру. — Пойдем домой. Венгрия не ответила. Она лишь кивнула, коротко и резко, все еще глядя куда-то в сторону, где реку пересекал Цепной мост графа Сечени. Не дожидаясь Австрии, она развернулась и пошла по набережной в сторону холма, к темным контурам Будайской крепости, где её ждали пустые залы и немое фортепиано. Венгерка исчезла в сгущающихся сумерках. Австрия вздохнул, подул на замерзшие пальцы и последовал за ней, сохраняя дистанцию. Где-то рядом глухо пробили часы, отсчитывая время, которого для старого мира осталось уже так мало. Звон колоколов, плывущий над Дунаем, вскоре растворился в ночи, уступив место тишине. Но эта тишина была обманчивой, тяжелой, как предгрозовое затишье. Она висела не только над Будапештом. В Варшаве, в кабинете Бельведерского дворца, эта же напряженная тишина казалась особенно гнетущей. Польша сидел за массивным столом, заваленным бумагами. Его взгляд был устремленным куда-то поверх развернутой карты Европы, пальцы нервно стучали по столешнице, мысли крутились одна за другой. Его обычная надменность сегодня казалась натянутой. Вдруг нетерпеливый стук в дверь прервал тишину. Прежде, чем поляк успел ответить, дверь распахнулась, и в кабинет твердым шагом вошел полковник Теодор Фургальский, чьё лицо было белее полотна. Польша медленно поднял голову, и в его взгляде мелькнуло раздражение. Он не встал, лишь слегка, с явной неохотой, кивнул полковнику, давая понять, что выслушает. — Господин, — голос Фургальского был очень нервным, — Ян Бортошевич... бежал. Сегодня ночью. Неизвестно, где перешел границу. Польша замер. Пальцы резко сжались в кулак. Его взгляд стал острым, как лезвие. Знакомая, старая горечь предательства подступила к горлу. — Бежал? — тихо спросил он, но в голосе зазвенела сталь. Поляк встал. — Один? — С частью правительственных документов, Господин, — Фургальский выдержал его взгляд, но голос стал тише. — Взломали его сейф. Исчезли чертежи укреплений Данцитского коридора, секретные отчеты, дневник... Холодная ярость охватила Польшу. Он обошёл стол и в плотную подошел к полковнику. На его лице читалась лишь неконтролируемая злоба. — Фургальский! — Его голос прогремел, как молния. — Предателя нужно немедленно найти! — он ударил кулаком по столу. — Вытащить его из-под земли! Мне все равно, живым или мертвым! Но документы, а особенно дневник, должны быть здесь! Понял?! — Так точно, Господин! — полковник отошел назад. В его глазах промелькнуло понимание масштаба катастрофы. Он резко развернулся и вышел. Польша остался один в гнетущей тишине. Легкая дрожь пробежала по рукам. Он подошел к окну, глядя на вечернюю Варшаву. Его столица, его независимость и международный авторитет, за которые заплатил слишком высокую цену, были теперь под угрозой. Начиналась новая политическая игра.