Ночь, проведённая дома

В темноте нет ничего, кроме протянутой руки, повисшей в воздухе. Сигма не видит, чья это рука, но знает, что незримый собеседник сверлит его взглядом. Проходят секунды, а, может, часы, но ничего не меняется: всё та же тьма, всё та же в ожидании протянутая рука. Почему-то Сигма чётко осознаёт, что от него требуется — он нервно сглатывает, а после крепко сжимает чужую ладонь. Ему не хочется вновь использовать свою способность. Не так, не когда он чувствует на себе чьё-то молчаливое давление, но выбора у него, кажется, и нет. Если это поможет выбраться… Сигма внезапно вскрикивает. Он знает, чья это рука, он почти может услышать в своей голове насмешливый голос этого человека. Поток информации захлёстывает его, погребает под своим массивом, а Сигме остаётся только беспомощно открывать рот. Слишком много, он не выдержит! Надо бежать, но его рука отказывается слушаться, намертво приклеенная к чужой. Конец предопределён. Снова, снова повёлся, глупый, снова поверил, что из этого кошмара может быть выход. Его нет и не будет, Сигму всегда вернут на место, если он вдруг заплутает, и как это, чёрт возьми, заботливо. Тело такое тяжёлое, такое непослушное. На грудь что-то давит, и вдох даётся с огромным трудом. Паника застревает где-то в горле, как и рвущийся наружу крик. Всё равно всё растворится в этом чёрном ничто растворится. Нет смысла кричать, когда тебя никто не слышит — когда не хочет слышать. Становится как-то досадно и обидно за самого себя. Почему так… Сигма не знает, у него кружится голова и его тошнит. А ещё он устал и хочет отдохнуть. Что тут ещё можно сказать? Слёзы обжигают щёки и падают куда-то в темноту. Сдерживаться больше всё равно нет смысла, и Сигма даёт волю эмоциям, растворяясь где-то в чёрной пустоте. Правая рука, которой он сжимает чужую, полностью парализована. Он не может ей двинуть. Вот и всё, да? Сигма ещё пытается сопротивляться, пытается дотянуться до невидимой фигуры, но левая рука тоже немеет, и тогда его настегает давящее смирение. Нет смысла бороться дальше. Как обычный человек, коим Сигма и являлся, он сделал всё, что мог. По крайней мере, пусть смерть будет спокойной. — …ма… Отголоски информации пульсируют в голове. Слишком много, чтобы Сигма мог обработать этот объём — он умрёт, не выдержит. Он знает, как влияет получение слишком большого объёма информации на обычных людей. Видел, как те умирают. — Сигма, Сигма, — сквозь толщу воды. — Эй! Ладно, теперь слишком громко. Сигма морщится и пытается приоткрыть глаза, и тогда мягкий свет ударяет в лицо. Перед глазами плывут пятна, но это гораздо лучше, чем полная тьма и отсутствие чего-либо. Тут есть… ну, тут есть свет, по крайней мере. — С добрым утром, спящая красавица! — хихиканье. Перед глазами Сигмы возникают знакомые черты лица, обрамлённые тусклым светом. Кажется, свет исходит от торшера. — Я уже думал, что мне придётся будить тебя поцелуем. Сигма теряется, пытаясь переварить сказанные слова. Он медленно моргает. Всё должно быть хорошо. Он дома, под защитой Детективного агентства и Дазая — второй скорее сам являлся угрозой, если честно. Но, по крайней мере, это та угроза, которой Сигма знает, что противопоставить, это не Достоевский… Достоевский мёртв. Да, теперь он отчётливо это помнит. Как и помнит то, что с того времени не было почти ни одной ночи, в которую ему не приходилось вскакивать от кошмаров. Обычно Сигма спал достаточно тихо даже когда видел кошмары. Вздрагивал, распахивая глаза, но не издавал ни звука, а после ещё долго пустым взглядом пялился в потолок, зная, что не сможет уснуть. И до этого дня Дазай ни разу не просыпался от его возни. Ну, вроде как. Сигма не уверен — возможно, на самом деле тот лишь притворялся спящим, но это было не так уж и плохо. На самом деле Сигма ценил тот факт, что Дазай в такие моменты не лезет в его душу с надоедливыми расспросами. В ответ он тоже не лез, уважая чужие секреты. Но сейчас Дазай буквально сидит на груди Сигмы, сжимая его запястья над головой и приковывая его своим весом к футону, и это совершенно не похоже на то, что он старается не лезть. Неужели Сигма настолько сильно шумел? Помешал спать? Чёрт, нет, он правда не хотел! Щёки краснеют от стыда, гул мыслей ни на секунду не стихает. Дазай здесь, Дазай его услышал и был вынужден разбудить, Дазай… прижимает Сигму к чёртовому футону и нахально ухмыляется, говоря о том, что собирался его поцеловать! Щёки краснеют ещё сильнее — на этот раз не от стыда за самого себя. — Слезь, — он шипит сквозь зубы и дёргает руками. — Ты упорно пытался ударить меня! И даже один раз попал, — Дазай указывает на свою щёку, на которой нет ни следа, и выглядит до глубины души оскорблённым. По крайней мере, он отпускает запястья Сигмы. — Больно вообще-то. Я требую компенсацию! Поцелуй искренней любви мог бы… — Даже не надейся! — Сигма буквально вспыхивает. Он замахивается, чтобы ударить Дазая уже находясь в сознании, но тот смеётся и быстро перекатывается набок. Ай, ладно. Лежачих, как говорится, не бьют. Присутствие Дазая действует расслабляюще, хотя признавать этого не хочется. Он смотрит на Сигму своими сощуренными глазами, теперь устроившись рядом с ним на боку и подперев голову рукой, и умудряется раздражать даже ничего не говоря, но это гораздо приятнее, чем липкое ощущение страха, преследующее его в кошмаре. Дазай рядом. И Дазай, несмотря на свою натуру, не пытается Сигму использовать, не заставляет применять способность и вместо утешения обещает достать нужную информацию сам — и ведь достаёт. Каким-то образом жертвы даже остаются целы и здоровы, что несколько уменьшает чувство вины Сигмы. И… нет, всё-таки Дазая чертовски хочется ударить. Особенно когда он лежит так близко. Как кот — сам пришёл, сам улёгся, а выгнать с постели рука не поднимается. Жалко же. — И всё же, Сигма, — тон Дазая становится чуть более серьёзным, хотя выражение лица не меняется. — Что тебе снилось? Тебе станет легче, если поделишься. — Неважно, всё в порядке, — Сигма тут де переходит в оборонительную позицию. Бояться нечего, но рассказать о том, что уже столько времени терзает его душу, тяжело. Гнев, ярость — эти эмоции гораздо проще, понятнее. Они защищают его, а не делают уязвимым, как страх. Карие глаза Дазая в полумраке комнаты кажутся почти чёрными. Выжидает, ничего не говоря, но даже молчит он невероятно выразительно. Сигма уверен, что будь у Дазая хвост, он бы сейчас грациозно покачивал им из стороны. И мурчал бы, наверное. Не до конца осознавая, что он сейчас творит, Сигма протягивает руку, чтобы прикоснуться к волосам Дазая. Тот наблюдает с лёгким любопытством, но отстраниться от прикосновения не пытается. Ещё бы пытался! Сам-то обычно нещадно волосы Сигмы терзает и ни капельки в этом не раскаивается. Вот и пусть теперь получает ответ. — Ладно, я… — Дазай тыкается в раскрытую ладонь Сигмы, призывая трогать дальше. И правда как кот, просящий ласки. И ведь если ему что-то не понравится, то выпустит когти или и вовсе уйдёт. — Ты? — вкрадчиво спрашивает Дазай, пододвигаясь чуть ближе и головой устраиваясь на груди Сигмы, опёршись подбородком на свои скрещенные руки. Сигма сдерживает вздох и гладит его по голове. Ладно, ладно, если уж Дазай так настойчиво этого просит… — Там… ну, во сне, была только темнота и чья-то рука. Я схватил её, зная, что у меня больше нет выбора, кроме как применить способность, — Сигма неосознанно сжимает чужие кудри. — И… я понял, что это был Достоевский. Я чувствовал, что в этот раз не переживу полученный объём информации и просто умру. — Ясно… поэтому в этот раз ты настолько отчаянно метался в кровати. — Да, я… стой, в этот раз? — Ты часто ворочаешься по ночам и ворчишь себе что-то под нос. Но в этот раз ты кричал, поэтому я решил разбудить тебя. — Кричал? — Ммм. Как назло, Дазай единственный, на ком Сигма не может применить свою способность. Ему хочется многое спросить, но он не решается. Просто застывает, глядя на Дазая широко распахнутыми глазами, онемевшей рукой продолжая сжимать его волосы, и не знает, что сказать. Всё это время он доставлял много проблем, не так ли? И Дазай ни разу не упрекнул его за это. Наверно, в этом нет ничего такого, но Сигма чувствует себя виноватым. Пришёл, вторгся в чужое жилище (хоть и не по своей воле — у Агентства просто не было свободных комнат в общежитии), ещё и мешается тут. Сам Дазай никогда особо не переживал насчёт того, доставляет ли Сигме неудобства, но ведь это, в конце концов, его комната. Его дом. Не Сигмы. — У тебя на лице написано всё, что ты думаешь. — Вот и прочитал бы тогда сам по лицу, что мне приснилось, а не спрашивал. Сигма привычно огрызается, но делает это как-то вяло и спешит отвести взгляд. Знал ли Дазай о причинах его неспокойно сна ещё до того, как получил прямой ответ? Возможно знал. Возможно нет — мысли он всё-таки не читает, хотя кто его знает. Иногда создавалось такое впечатление, что Дазай и не на такое способен. Он такой… Сигма не знал, чего от него ожидать. — Достоевский мёртв. Он ничего с тобой не сделает, — неожиданно спокойно выдаёт Дазай, сверля Сигму своими тёмными глазами. — Я знаю. — А если бы и был жив, то я не дал бы ему ничего с тобой сделать, — не шутит. Сигма знал этот особенный тон Дазая, который тот использовал в очень редких случаях, когда говорил о чём-то очень важном. — Не снова. — Почему? — Потому что ты не хочешь этого. Повисает неловкая тишина. Сигма прикусывает губу, не зная, как ему на такое реагировать. Видеть то, что Дазай готов его защитить, правда странно. Там, в Мерсо, ситуация была совсем иной, теперь-то он ничем Сигме не был обязан. От попыток понять мысли Дазая только голова начинает сильнее болеть. Всегда с ним так — непонятно, неочевидно. Но комфортно, как ни с кем другим. А ещё очень-очень тепло, когда он лежит рядом, как сейчас. Но иногда всё-таки совершенно непонятно, как реагировать на выходки Дазая. — Я мешаю тебе спать? — разговор об этом смущает Сигму гораздо меньше, да и вспоминать Достоевского лишний раз не хочется. — В каком-то смысле да, — сердце ухает в пятки. Всё-таки мешает. — Но я знаю, что с этим можно сделать! — Что? Сигма напрягается. Когда Дазай растягивает губы в хитрой улыбке, сверкая глазами, он понимает, что, кажется, пропал. — Мы будем решать твою проблему с ночными кошмарами! Я думаю… — Только не говори мне, что… — …если ты будешь спать рядом со мной, то точно почувствуешь себя в безопасности! — Да ты живое воплощение слова «опасность»! Но Дазай уже не слушает. Он живо утягивает Сигму в свои объятия, и тот, попытавшись брыкнуться пару раз, быстро сдаётся. Всё равно ведь бесполезно, особенно когда тебя так крепко сжимают руками и ногами. Ладно, возможно, это не так уж и плохо. По крайней мере, Дазай тёплый и мягкий, и обниматься с ним действительно приятно. Сигма утыкается носом в чужую ключицу и закрывает глаза. Он чувствует, как Дазай рядом ворочается, а после слабый свет тухнет и на смену ему приходит приятная тьма, которая больше не пугает. Усталость берёт своё. Изматывать себя бумажной работой, совсем забывая о сне, было не самой хорошей идеей. Просто Сигма никак не может позволить себе расслабиться. Сейчас, однако, он чувствует, что ему стоит отдохнуть. Сигма не знает, собирается ли на самом деле спать сам Дазай, правда ли он так хочет обниматься… да почти ничего Сигма о Дазае не знает на самом деле. Может только самую малость больше, чем остальные, да и то едва ли. Дазай наверняка сказал бы ему, что много думать слишком вредно, как делал это обычно, и отвлёк бы какой-нибудь дурацкой шуткой. Идиот. Идиот, который привносит в жизнь Сигмы яркие краски и протягивает руку, чтобы вытянуть его из кошмара; идиот, который на самом деле хочет его защитить, хотя редко говорит об этом напрямую. Идиот, в котором Сигма нашёл свой дом.