Странный, странный мир

—Доктор Гидеон. Он молчит. Прислушивается внимательно к собственным ощущениям, а после, как заведённый детской лапкой волчок, щёлкает быстро-быстро пальцами. Бесполезно. Мэттью вздыхает. —Мне нужна помощь. Выходите. Потом, чуть подумав: —Э... Пожалуйста? Тишина. Нет-нет-нет. Отвратительно. Никто не мог игнорировать его так, как собственный, мать его, рассудок. Поджав губы, он откидывает назад голову и пялится в воздушно-лазуревое небо. Столпотворение у проходной его места зарабатывания денег практически не смущало - потому что Браун, как ни странно, на этот раз был довольно-таки занят. Так, что ему было не до людей вокруг. Мэттью думал. У Мэттью была привычка. Не очень обычная и совсем уж нетривиальная, по меркам среднестатистического обывателя; но когда это вообще его волновало? Привычка в минуты смятения (и скуки) вести внутренний диалог с собой: стимулировало работу мозга и настраивало на созерцательный лад. А поскольку рассуждения с собственной персоной в целом крайне шизофреничны, необходимость извращаться с третьими лицами стала со временем способностью... В конце концов, он всегда был прекрасно подкован в визуализации образов. Не эмпатия, но богатое воображение. Есть разница. Поэтому Мэттью, вопреки всему остальному, использовал этот свой навык во благо. Все просто: сосредоточиться. Подавить. Смоделировать. Всего лишь одна из его маленьких бытовых хитростей, не более. Был, впрочем, один нюанс; говорил он лишь с теми, кто хоть каплю мог глядеть на мир его глазами. И с теми, кто при этом не представлял непосредственной угрозы его жизни. У него вообще были крайне низкие стандарты для роли друга... И Абель Гидеон на эту роль вполне себе подходил. Как минимум, потому, что уже был мёртв глубоко-глубоко под почвой, ухмыляется Мэттью. Гнил там себе в своё единоличное удовольствие - а потому сократить число его внутренних органов ну никак бы не смог. К тому же, он сильно сомневается, что опальный хирург стал убивать бы его и при жизни. Так, подерзить - может быть... Но у них просто не было общих точек соприкосновения, чтобы желать друг другу смерти - так же, как не было и причин причинить как можно больше боли. Кроме почки Чилтона. Но за это Браун давным-давно выбил обнаглевшему доктору пару зубов. И был этим очень доволен. Из принципа. Так что доверять ему Мэттью не стал бы ни в коем случае (что он, дурачок какой?) - но болтовня есть болтовня. Его она вполне устраивала, почти как прохладный душ в знойный денёк. Приятно и совсем ненапряжно для общего поддержания тонуса. Мэттью как-то даже поставил за него свечку в придорожной часовне, мимо которой они с Фредериком проезжали по дороге в Луизиану; он забрёл туда пьяным в стельку и забавы ради, но всё же. Перед этим он, к слову, перевернул вверх ногами крест на обшарпанной стенке - чтобы вышел символ не бога, но дьявола. Не очень оригинально, зато смешно. Его шутку наверняка бы оценили, он в этом уверен... Ему даже отчасти приятно представлять, будто покойный доктор тоже видел в этом всём околоприятельские отношения... Ровно в той степени, доступной подобным им, разумеется. Всем нужны друзья. Воображаемые друзья - прошлый век. А вот мёртвые воображаемые друзья - стильно, модно, современно и вообще придаёт лёгкий флёр экзотики его и без того не самой обычной жизни. Но от перестановки скобок в уравнении выводы ведь не меняются, в конце-то концов?.. Браун задумчиво прикусывает резцами краешек губ. Ну? Ты так и будешь глубокомысленно стоять и пялиться в пустоту, или я могу идти заниматься своими садистскими делами? Хрипловато-насмешливый голос - эхо в его черепной коробке. Назойливое, гулкое и до тошноты ядовитое, но хотя бы не визгливое эхо. Поджав под себя обрубки ног, Гидеон насмешливо таращит заплывшие глаза ему в лицо. Остаток правой руки (тот, что подлиннее) заячьим хвостиком топорщился из повреждённого сустава - левая-то всё равно ампутирована по плечо. Браун, откровенно говоря, сомневается, что полусъеденные конечности были очень уж вкусными: у врачей, как он уже понял, крайне жилистое и жёсткое мясо. Издержки профессии, может быть. И хотя он не видел тела доктора после кончины лично, но долго (он бы даже сказал - скрупулёзно) рассматривал снимки в "Tattle Crime"; тот, кто их сделал, определённо подошёл к своей работе со всей ответственностью и недюжинным энтузиазмом. Мэттью думает, что, наверное, хорошо настолько любить собственную работу. С чувством некоего удовлетворения он наконец прекращает разглядывать собеседника. И отворачивается в сторону. —Я буду стоять здесь столько, сколько мне нужно. Мы не торопимся. Всё равно никуда от меня тут не денетесь, — лёгко-ироничный оскал. Ему в ответ снисходительно цокают языком. Конечно, не денусь. Я в твоей башке, дубина. Это всего лишь провокация твоих прытких нейрончиков хоть на какие-то действия - а то я тут со скуки подохну. Короткая усмешка. Или... Протяну... Ноги. Доктор демонстративно вытягивает вперёд культи задних конечностей. Со вздохом, хрипом и неведомо какими ещё звуками из глубин осипшего горла. Будто бы и впрямь во плоти... По мнению Брауна, вышло вполне аутентично: вот он, сидит тут. Или лежит? Неважно. Растёкшийся по периметру кресла, с извечно ленивым выражением на наждачке щёк. Как у жирного домашнего кота, если б коты содержались в психлечебнице за особо жестокое убийство собственной семьи. А Абель - вот он, тут. Сидит и выедает пристально своим вниманием душу, будто намеревается проделать в теле Мэттью здоровенную такую дыру. "Провокация на действия", значит. Браун искоса кидает взгляд на фантом. —Ну так помогите мне... Доктор Гидеон. Мэттью ухмыляется. Прекрасно понимая, что просит помощи не у человека, а у собственного подсознания: он всегда находил эту стратегию решения проблем наиболее выгодной. Ему казалось странным включать в цепочку решений лишние звенья в виде посторонних. Слишком ненадёжно. Он не доверит людям даже советы по поводу марки сахара для его утреннего кофе... Куда проще уточнить у потаённых уголков мозга, воплотившихся в значимую для него фигуру - а затем медленно, методично выковыривать из неё по кусочкам нужные данные. ...если эта фигура в разуме не сыпала язвительными комментариями, конечно. Что к покойному Абелю явно не относилось. Надо же, какое благоразумие! Я польщён, парень. Весьма польщён. Нет, правда, не сочти за прямолинейность - но в талантах просьб, признаюсь честно, тебе бы ещё упражняться да упражняться... В упор глядя на потешающегося фантома, Мэттью скрипит зубами. Возможно, выбор друга для переговоров был действительно не самым удачным. Даже он не смеялся над людьми настолько откровенно. В конце концов, это же просто... Невежливо, обиженно думает Браун, упихивая руки поглубже в карманы брюк. Удивительно, как мёртвый отныне доктор вообще дожил хотя бы до своих сорока с лишним - а не оказался на чьём-то обеденном столе гораздо раньше. Еще больше он удивлён, пожалуй, только тому, что досточтимый доктор Лектер не отрезал ему вместо ног язык. Это было бы куда логичней. —Хватит... Пожалуйста. Я вас тут навизуализировал для того, чтобы вы помогли мне с подарком для Фредерика - а не для идиотского остроумия, — в конце концов вырывается стон. В ответ ему со всем возможным скепсисом вздыхают. Мэттью почти ненавидит, насколько это действо в его голове правдоподобно. Он действительно неплохо изучил доктора. Включите мозг, молодой человек. Вы знаете своего лечащего врача гораздо больше, чем я... Хоть мучал он мой несчастный разум куда дольше вашего. Только посмотрите, куда это все привело... Вытягиваясь во весь свой слегка укороченный рост, призрак усмехается. И смотрит выжидательно на него. Мэттью хмурится. "Мучал"... Лечение. Клиника. Потрошитель. Убийство. Вскрытый судье мозг и оторванная почка. Есть зацепка. —Может, ему труп презентовать? — внезапное озарение, — Упаковать как-нибудь по-особенному. С ленточкой. В качестве доказательства моего невыразимого им восхищения. Так же, как он сделал это для Уилла Грэма, мелькает взбудораженная мысль - правда, на этот раз вовсе не для коммуникации... Но цели и мотивы всегда можно подкорректировать. Человеческая природа всегда была невероятно гибкой для подобных инсинуаций. Браво. Estupendo. "Vivere est cogitare", я бы даже сказал. Много времени ушло на продукт сей гениальной мысли, мистер Браун? Параллельно с издёвкой ему иронично аплодируют. Пытаются, по крайней мере, судя по рваным дерганьям увечных обрубков вместо рук. Если бы Мэттью был каким-нибудь фермером, он бы предположил, что именно так выглядят ощипанные цыплята при попытке взлететь. Сдавшись, Абель в конце концов вздыхает. Отвратительно. Мог бы и помочь ради приличия, — он ворчит и елозит, извивается в своём инвалидном кресле в попытках поудобней устроить кусок туши в углублении. Мэттью хмыкает. —Нет. Сами. Мои приличия распространяются только на живых. И то не на всех. А потом, без перерыва: —Так всё-таки - что там, с Чилтоном? Почему это вдруг не сработает? По-моему, прекрасная идея... Еще один трагический вздох. Гидеон возводит глаза к небу. Когда я устроил маленький спектакль с одной из его медсестёр, мне отчего-то показалось, будто наш дражайший Фредерик вот-вот продемонстрирует перед всеми содержимое своего богатого внутреннего мира. А затем, с ухмылкой: Угораздило же тебя спутаться с кем-то, кто боится крови. Врагу не пожелаешь, — Абель снова издевается. —Вы вообще выпустили кишки тёще на глазах у её дочери! Только не говорите, что её реакция была лучше! Сорвавшись вдруг на шипение, Браун тут же берёт себя в руки. Почти: он искренне оскорблен такой клеветой на Фредерика. Можно подумать, его доктор один такой чувствительный. Каюсь - грешен, — два мелких глаза щурятся от удовольствия, как у сытого прикормкой кота, — Вот если бы ты этот труп презентовал мне, я бы благоухал, как цветущая роза. Честное слово. Мэттью мрачно косит одним глазом вбок. —Во-первых, я никогда не стану вам ничего презентовать. Даже под дулом автомата. Во-вторых - если б вы и сидели тут в плоти и крови, всё равно бы не стал. В-третьих - вы отвратительно-бездыханны. А я не страдаю некрофилией. Пауза. —Наверное, — он добавляет после коротких раздумий. Во всяком случае, он за собой такого не замечал. "Может, подарить ему стопку журнальчиков по психиатрии?.. Пусть порадуется. Тому, что не имеет с указанными там экспонатами больше ничего общего... Возвращение к корням, так сказать," — задумчивое пожёвывание губами. Словно прочитав его мысли (с чего бы), Абель с удовлетворением кивает. Уже лучше. Намного, намного лучше... Так держать. Знаешь, как он меня окрестил в бытность директором клиники? — человек (призрак человека) напротив снова взбирается на любимый конёк разглагольствований, — Знаешь, а? Тут Гидеон медленно, по слогам выплёвывает фразу. Потягивается со вкусом увечным куском корпуса - и слова, как та же водка, льются мимо его адекватности в мозг. А я скажу, как. "Х р е с т о м а т и й н ы й с о ц и о п а т" - надо же, какая честь. Прямо как все эти жирно выделенные словечки из научпоп-книжек, я полагаю. Право, он проявлял к моей скромной персоне такое внимание... Преувеличенно томный взгляд. В глубине стынет холод. ...обидно было, наверное? Не отвечай. Знаю, что обидно, — звук голоса Гидеона гулко бьёт в черепную коробку, — Такая дискриминация по отдельно взятому признаку... Несчастье, когда лавры почёта достаются не тебе, всегда чуточку подрывает основы здорового самолюбия. Не так ли, мистер Браун? С приподнятыми резко бровями Мэттью не поддаётся на эту провокацию; он слишком хорошо изучил скушанного не по своей воле доктора - живого ли, мёртвого, без разницы. —Зря изгаляетесь, — он усмехается, пнув носком камешек на асфальте, — Его заинтересованность в вас давным-давно в прошлом. Сейчас он о вас даже не вспоминает. Потому что у него под боком теперь есть прекрасный заспиртованный экземпляр для препарации психики. Очень удобно. И ходить никуда не надо. Абель хихикает. А Мэттью в этот момент, не смущённый таким откровением ни капли, вздёргивает вверх подбородок. —Ну и пусть. Мне-то что? Пускай изучает, — Браун ведёт плечом; спокойно и с чувством собственного достоинства, — Мне не жалко. Я вообще, если вы не заметили, человек крайне понимающий и не жадный. Именно поэтому, юноша... Вам бы не о Фредерике беспокоиться, — фантом вдруг наклоняется в своём кресле вперёд. Мэттью непонимающе глядит на него. ...а о себе. Каково это: осознавать, что вся ваша жизнь сводится лишь к тому, что существовать вас не должно в принципе? Расплываясь в востину дьявольской ухмылке, доктор подаётся ещё чуть-чуть ближе. Грустно, я полагаю, — Абель ведёт небрежно плечом, — Я вот тоже прошёл все этапы отчаянья давным-давным давно. Что это, если не бессильный гнев - а, мистер Браун? В глубине сердца тянет тоской. Он хмурит брови. —Нет. Просто мы оба знаем, что отсюда нет выхода, — лёгкое пожатие плечами. Когда-то Браун попытался бы это оспорить. Бежать, драться, бунтовать и плеваться - но только раньше. Сейчас же Мэттью прекрасно знает, что его результат от замены всех слагаемых на противоположные не поменяется ни на дюйм. Правила высшей математики не всегда срабатывают так, как надо. Сколько раз он пытался понять, как отсюда уйти? Сколько раз обдирал руки до рваных мозолей в попытке покинуть вечноблядскую клетку, заложником которой стал даже не по собственной воле? Сколько раз глядел за край высотки и так и не смог убедиться, что это поможет? Так и не вспомнить. Но много; очень много. Потому что он желал покинуть это место столько, сколько себя помнил. Гораздо позже он понял, что сделать этого никогда не сможет. Он сомневается, что испытывает по этому поводу что-то, кроме пустоты и безразличия. Так что сейчас он просто смирился и с любопытством наблюдает за тем, куда в очередной раз занесёт его течение. Не то чтобы сильно интересно - но занятно. Терпимо. Закольцованный Уроборос снова пожирает собственный хвост. ...ну, или ноги. Браун вдумчиво замирает, в упор уставившись на ампутированные конечности перед глазами. У них всех есть выход. Хоть бы и пресловутая смерть... У нас - нет. Нам с тобой не повезло. Мы прекрасно это знаем. Абель по правую руку довольно щерит жёлтые свои зубы ("почему жёлтые? Он же никогда не курил", — озадаченная мысль; над образом бы ещё поработать). Спину жжёт взгляд. Кое-кто этого так и не понял. И до сих пор считает себя венцом Его творения. Браун хмыкает: не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, о ком именно идет речь. Очень легко убедить себя в том, что проклятие, день за днем растворяющее их в себе вместо яда, является лучшим из благословений. Так же легко, как попытка убедить себя, будто болезнь приносит собой лишь облегчение от мук этой жизни. Таким, как доктор Лектер - тем более. А вот Браун так и не смог себя в этом убедить. И он это просто ненавидит. Мэттью всегда гордился своим самоконтролем. Гордился надменно поднятой головой и ремнями, прицеплявшими к лицу маску самообладания - без этого ему было просто-напросто не выжить. Очень немногие из ему подобных могли бы этим похвастаться... Контроль, пресный и обезличенный, давал о себе знать даже в моменты крайней нейронной возбужденности. Лишь изредка это самообладание давало трещину. "Я просто хочу найти отсюда выход! Слышишь меня, ты, ёбаный ты уродец?!" — он выблёвывает скулёж, пополам сгибаясь; кровь на разодранном от ярости лице хлещет нестройными потоками, — "Мне всего лишь нужно понять, как отсюда выбраться!.. Как ТЫ заставил меня здесь быть..." Полыхающий ненавистью взгляд упирается далеко-далеко в небеса. "Это всё ТВОЯ вина!" Последующий за этим шёпот едва слышен: "Мне... Здесь... Не нравится." ...тем не менее, ему нужно встать. Он понятия не имеет, зачем, почему и с какой-такой хитрой целью - но нужно. Он всегда вставал. Не понимая даже, с помощью которой конкретно из сил внутри пустого абсолютно сердца. Откуда они, нахрен, только берутся... Он сильно сомневается, что из внешнего мира. У него были свои - внутренние - ресурсы, к которым он обращался в минуты разочарования. Ему не особенно хочется думать о том, что будет, когда они себя исчерпают; потому что у него ещё есть здесь дела. И Мэттью встаёт. Снова. Крича и плюясь в небо, кидая вверх булыжники, надрывая охрипшие голосовые связки, в ответ он слышит лишь мерное покачивание деревьев. Персональная насмешка природы - и больше ничего. Ни звука. Ни одни издевательства от любого из людей не представляли собой той же степени иронии, как издевательства от самой жизни. В этом плане им ещё учиться и учиться. На лице безумной кляксой расползается улыбка. В кои-то веки клыки не скрыты за поднятой вверх губой. У него всегда были слишком острые зубы. Стекающая по скулам кровь - его собственная кровь - просто водица по сравнению с тем, что стекало по этим скулам в моменты безысходного отчаяния. Он крайне редко поддавался на мерзкие уговоры слёз. Приступ проходит так же внезапно, как начался, и он поднимает голову: обманчиво-расслабленная осанка выпрямлена в выражении крайнего, отстранённого наплевательства. Так, как и должно быть. Как надо. Как было раньше и как будет всегда. Он моргает, и давнее видение рассеивается. Если бы так же легко могла рассеяться его тотальная неспособность понять, — горьковатая насмешка в уголках губ. Подавив в мгновение ока слабость, почти без усилий Браун вновь возвращает на лицо прежнее выражение: он никогда особенно не любил задумываться о вещах, вызывавших у него настолько сильные эмоции. Его ассоциативное восприятие мира в принципе было крайне поверхностным - а потому наплыв чего-то по-настоящему мощного просто-напросто погружал мозг в состояние невыразимого аффекта; с непривычки. Всё равно, что в ледяную прорубь закинуть, усмехается Мэттью. Его вполне устраивала собственная бесчувственность. Лишь иногда это становилось неудобством. Когда краем глаза он видит, как Гидеон выжидательно скрещивает на груди остатки рук, это немножко возвращает к действительности. К тому, что было на её месте в виде призрака мертвеца, по крайней мере; ухмылка трогает едва-едва искривлённые губы. Стена здания вырисовывается перед глазами пятнистой своей рябью. Чужое покашливание - как дробь чёртовой пули у виска. Уперев в его сторону испытующий взгляд, Гидеон смотрит. Как предсказуемо. —Всего лишь три основополагающих качества социопатов... — вздыхает Мэттью, прислоняясь к этой стене спиной, — Обаяние. Интеллект. Жестокость, — салютует ему Абель. Браун хмыкает. —Жестокость, — легкомысленный кивок. Он щёлкает колёсиком зажигалки. Гравировка орла, золотое покрытие на корпусе: подарок Фредерика. —Казалось бы... Такие стандартные свойства - а все всё равно считают таких людей монстрами. Где логика? Я вот тоже могу назвать какого-нибудь глубоководного удильщика монстром. Но у него такой симпатичный фонарик... По-моему, это покрывает все недостатки. И что же за фонарик у вас, мистер Браун? Насмешка в чужом (воображаемом, напоминает себе Мэттью) голосе заставляет пускай немного, но стушеваться. Он жуёт губами. —Хм. Э-э-э... Неловкое покашливание. —Ну... Может быть... Преданность? — рука машинально теребит пряжку ремня на брюках. Мэттью возводит взор к небу в выражении какого-то странного, одухотворённого стазиса. Почти что молитвенного, если б кто-нибудь его видел в данный момент. —И вообще, — он спохватывается, ощетинившись в сторону воображаемого мертвеца, как дикобраз, — Перестаньте, черт возьми, вгонять меня в депресняк. Я вам не пациент с расстройствами. Я тут вообще-то думать пытаюсь... Опальный хирург на такую вспышку только закатывает глаза, поправляя тело в углублении ямки. Угомонитесь, бога ради, — усталый вздох, — Что ж вы все нервные-то такие пошли?.. Молодёжь нынче вся такая, или это только вы настолько дёрганный? Будто я не знаю, что тебя, приятель, может обидеть разве что сам дьявол... Нахохлившийся, Браун с секунду глядит на него (на самом деле - в пустоту). Очень долго и очень пристально. —Вы ещё не видели мою настоящую дёрганность. Он желает было добавить что-то ещё, но мозг быстро переключается на другое. Он никак не может ухватить ниточку аналитики, по которой его подсознание решило, будто чудеснейшая идея о подарке окажется неликвидной. "Чем, все-таки, труп не угодил?", — Мэттью недоумевает, глядя сквозь пелену дыма на людей у парадной, — "Оказываешь знаки внимания - плохо. Не оказываешь - тоже плохо..." Сдавшись, Браун вздыхает в который раз за утро. —Иногда я не понимаю человеческой логики. Нет, правда. С этим досрочно вынесенным вердиктом он собирается уже направиться в сторону выхода - но тут же оказывается прерван язвительным замечанием. О некоторых вещах лучше быть в неведении - ради собственного же душевного благополучия. Вам ли не знать. —Да ну вас. Интересно же. У меня пытливый ум... Cogito ergo sum и всё такое прочее, — длительная затяжка. Мэттью пытается делать глубокомысленный вид, но картину портят съезжающиеся в кучку глаза и приступы кашля. Он никогда не был хорош в артистизме - расстроенная мысль. Только в случаях, когда к тому располагала ситуация. Деловитое покашливание прерывает очередной поток размышлений. Когда палача в Нюрнберге сотни лет тому назад призывали на казнь, толпа шарахалась от него, как от прокажённого. Считалось, будто такой человек проклят богами с рождения, и ни один архангел со всеми своими небесными идиотами - или что у них там было? - не примет его к себе на порог. Хуже репутации человеческих мясников могла быть лишь репутация проституток. Смешно, не правда ли? — тут Гидеон делает драматичную паузу, — Зато в полдень следующим днём площадь уже была полна охочей до крови челяди... Резкая пауза. Которая была готова убить самого экзекутора - если вдруг ей не понравится срез шеи с отсечённой башки. Браун морщится сам не зная от чего. Даже отводя брезгливо взгляд, в ушах у себя он по-прежнему слышит ироничный шёпот язвительности. Ты уверен, что хочешь знать причину такой интересной смены мотивов?.. А, парень? Мэттью вздыхает. И затягивается ещё раз. Совершенно без надобности, впрочем - лёгкие уже дерёт пеплом. Потом у него снова будет болеть горло. —Не-а, — ленивый зевок, — Не думаю, что ответ мне понравится. Птицы под ногами, всполошенные мельтешением сотен людей, глупой стайкой вновь приходят в движение. Кровавое шоу, устроенное прóклятым для святых во имя божественного суда. Какая чудесная ирония. Вы наверняка должны оценить. Может, и для своего Фредерика что-нибудь подберёте. Абель неприятно хохочет; вытягивается на своем персональном кресле. Шевелит культями голеней - а после наблюдает, как Браун приветливо машет стайке коллег у входа на территорию предприятия. Не делая, впрочем, попыток присоединиться к общему веселью. Прелести толпы нежной любовью обожали лишь политики и мошенники - ни к одному из оных Браун, в общем-то, не относился. Потому и старался по возможности держаться как можно дальше, со стороны наблюдая за течением из чужих тел и умов: как сейчас, например. Тогда, когда к нему уверенной походкой направляется человек. Какой-то из заместителей очередных не очень крупных шишек, кажется?.. Мэттью не помнит, кто именно. Мэттью предпочитает не забивать себе голову подобным мусором; место на его свалке ограничено. Миг - и человек уже под носом. Распухшее от бессмысленности лицо маячит перед глазами. Брауна всегда поражало воловье выражение в этих его глазах; не равнодушное, но и не хоть сколько-нибудь осмысленное. Заплывшее тугой, вязкой смесью пережёванных надежд. Такое... Безликое. Рассматривая белёсую поверхность зрачка, он даже пропускает, как к нему уже подошли и теперь явно намереваются обратить на себя его персональное внимание. —Мистер Чест! Какая удача, что мы оба здесь. Почему вы не принесли отчёт, который должен быть готов ещё неделю назад? — работник пыхтит, борясь в неравной схватке со своей аритмией, — Где он?.. Разглядывая его ещё какое-то количество времени, Браун наконец спохватывается, что надо бы что-нибудь отвечать. Хоть бы и самое идиотское. Он бросает первое, что приходит в в голову: —Я забыл. С глуповатой улыбкой Мэттью пожимает плечами. Смотрит наивно-наивно из-под полуприкрытых ресниц, а в глазах мёрзлой стужей мелькает ледяной отблеск. Который тут же, впрочем, скрывается под завесой ленности. —И это наш лучший работник, — фыркает клерк, проплывая мимо него к выходу, — Вам следует научиться быть ответственней, мистер Чест. —Разумеется. Я учту. Провожая человека тёмно-льдистым своим взглядом, Мэттью думает о том, как неплохо смотрелся бы его лоботомированный череп в качестве подставки для ручек у него на полочке. "При чём здесь вообще ответственность?.. Глупость какая." Было бы странным полагать, что он действительно забыл о такой мелочи, хмыкает Мэттью. Бывало иногда, разумеется, он же не робот - по правде говоря, он забывал о многих вещах... Но точно не в вопросах отчётов, циферок и никому не нужной бумажной волокиты. Это же его работа, в конце-то концов... А потому её игнорирование и целенаправленные плевки в лицо офисным клеркам были вдвойне приятны. Почти как экстаз, но всё же немного недотягивает. Гидеон по правую руку от него с любопытством косит глазом на его искривлённые губы. Он тебя раздражает? —Мы научились показывать людям раздражение лишь затем, чтобы продемонстрировать им необходимость всегда оставаться начеку. Не отводя взгляда от спины уходящего служащего, Мэттью вновь чиркает колёсиком зажигалки о большой палец с незаживающей раной. Кожу саднит. Он тебя раздражает, — довольная ухмылка. Браун не отвечает, предпочитая вместо этого следовать взглядом за спиной снующего туда-сюда человека. Пару секунд спустя тот уже возвращается с чашкой дымящегося кофе. —И что же у вас в голове, мистер Чест... — вдумчивый глоток, — Простите моё риторическое любопытство. Всегда было интересно. Мэттью чуть не проглатывает сигарету. "Поверьте - вы не захотите знать всего того, что плавает у меня в голове. Ваш мозг этого просто не вынесет", — глумливая мысль; сигарета вновь возвращается на прежнее место между тройкой и четвёркой. Абель Гидеон в метре от него насмешливо шевелит обрубками непереваренных конечностей. Всеми четырьмя, как жук с оторванными лапами, пока корпус тела угрожающе кренится вперёд от отсутствия точек баланса. Хирургически зашитые срезы: мешочки с утянутой бечевкой мешаниной из секреции; так же болтаются. Хмыкнув, доктор иронично салютует ему с запалом какой-то юношеской задорности, пока рабочие на проходной снуют мимо них туда-сюда. А Браун в это время втягивает в себя смесь из аммиачной дряни. И выпускает остатки прямо в сторону собеседника. Сигаретный дым в лицо - лучший способ невербальной насмешки. Мэттью им часто пользуется. Если у его объекта нет астмы, разумеется; тогда это превратится в потенциальное уголовное дело о причиненении вреда средней тяжести. Именно поэтому Мэттью терпит дальше, непринуждённой беседой перекидываясь фразами с человеком по правую руку. Только когда тот спешит по своим делам прочь, он наконец поджимает в странноватом упрямстве губы. Врежь ему. Помахай перед лицом ножиком. Поплюй на ботинки. —Сгинь. Я сегодня добрый. Может, на него потом кирпич с неба упадёт - без моего прямого в этом участия, — отмахиваеся Браун. Гидеон в напускном трагизме прижимает обе культи к сердцу. Вот вы какой, молодой человек... Поматросили и бросили. Правду говорят по ящику: все мужчины одинаковы... Не обращая больше на фантом внимания, Мэттью решительным шагом направляется к выходу. Мысли занимают другие - фредерикоориентированные - вещи, а это значит, что сотканный-из-скуки-и-не-очень-живой-доктор вытеснится из этих его мыслей сам по себе. Так, как бывало абсолютно всегда. Доли, или микросекунды мгновений. Короткий миг спокойствия. Лёгкое мурлыканье под нос сингла пятого альбома "The Clash" пускай и немножко, но всё же расслабляет напряженные вечно нервы - а вместе с ними, парадоксально, и скучающий день ото дня разум. На ходу Браун тушит тлеющий окурок о запястье. Когда он кидает через плечо последний взгляд, за широкой каменной стеной у перекрёстка уже никого нет.

***

Удивительно. Боже. Это действительно нечто. Испания, как ему довелось убедиться на личном опыте, действительно потрясающее место - Браун озадаченно обводит взглядом окрестности, пока его спутник быстрыми шагами скачет по направлению к пристани. Возможно, решение выбрать в качестве объекта для отдыха именно прибрежный городок, было и впрямь самым удачным, что ему только приходило в голову за последнее время; пусть сам он хоть и питает - но все же крайне умеренный восторг по этому поводу. Юг он не любил точно так же, как север. Хотя, если так разобраться - Мэттью не любил особо вообще ничего. Ни тёмное, ни светлое, ни хорошее и ни плохое. Так что жаркий, чересчур влажный для его испорченных лёгких климат не нёс для него особого значения. Главное, чтобы понравилось Фредерику. Высовывая по-пёсьи язык от воодушевления, он тащит психиатра за собой по ступенькам барселонского Порт Велла. Вокруг, несмотря на вечерний час - ни души. Все попрятались от грядущего ливня, хмыкает Браун, ни капли этим фактом не смущённый. Ему же надо хоть немножечко развлечься. "Добро для меня слишком скучно. Зло - вероломно. Какой идиот вообще будет подчиняться хоть чему-то из этого?.." — говорил он по дороге в город, улыбаясь во все тридцать два, Фредерику на соседнем автомобильном сидении, — "Вообще-то, доктор... Раньше одиночество казалось мне единственным достойным вариантом времяпрепровождения. Пока я не встретил вас." Да, думает лениво Мэттью, проигрывая связкой ключей от автомобиля. Он не подчинялся ни глупым заветам любви к ближнему своему, ни предательской мерзости двуличия. Зачем?.. У него всегда была своя собственная сторона. Здесь. Рядом с Чилтоном. Он ведь даже никого не убивал всё то время, что был с ним после побега из Миннесоты - обрадованная мысль; Мэттью собой очень гордится. Он очень надеется, что и Фредерик тоже. Ради его же блага. Последний же сейчас, к слову, прислонился руками к каменным загородкам набережной. Доктору явно нравится морской бриз - судя по тому, отмечает Мэттью, с каким поистине блаженным выражением лица тот подставляет под воздух лицо. Наверное, он действительно угадал с местом поездки... Психиатр на минуту отрывается от наблюдения за чайками. Оборачиваясь к нему, он вдыхает глубоко-глубоко воздух. Бережно; с наслаждением. —Потрясающий вид. После недолгого молчания тишина вновь нарушена осторожной репликой. —По правде говоря... — Чилтон слегка хмурит брови. Поглядывает искоса ему в лицо, — По правде говоря, не думал, что тебе придет в голову взять билеты именно в это место. Спасибо, Мэттью. А позже, совсем тихо: —Правда, спасибо. Я... Очень это ценю. В тоне звучит искренняя благодарность; голос - загадочно-счастливый. Браун тут же от такого поворота вскидывается: радостным волчком, которого смазали для лучшей работоспособности мягким маслом. —Без проблем, доктор! Вы же знаете, я очень тщательно подошёл к изучению вашей личности. У вас явно не американские корни. Не давая тому времени ответить, он прерывает его пристальным заглядыванием прямо в два тёмно-глубоких зрачка: —А вообще - доктор Чилтон... Позвольте попросить об услуге. —В чём дело? В его сторону недоуменно глядят. Бессмысленно ковыряя ногтем крошку с каменных перил, донельзя сосредоточенный, Мэттью пытается ухватить в памяти что-то очень важное. Вместо этого он вдруг вспоминает самодовольное лицо Абеля Гидеона. И хмурится: —Поклянитесь, что никогда меня не забудете. Просто хочу услышать это от вас. Скажите, что любите только меня и никого больше, — пронизывающий до костей взгляд. —Э-э-э... Да? — Чилтон фыркает; перехватывает поудобней бинокль у носа, чтобы как можно лучше рассмотреть окрестности, — Как будто у меня есть выбор. Тебя легко найти, трудно потерять и ещё труднее забыть. С этими словами от него вновь отворачиваются. И пускай в устах доктора это звучало не слишком-то похожим на комплимент, Мэттью все же важно кивает. Он вполне удовлетворён ответом. Момент интимной близости не портит даже пожилая дама из соседнего с ними хостела, прогуливавшаяся мимо с кем-то по той же пристани. Ломаный английский - хоть, он должен признать, и довольно грамотный - сверло для его нежных ушей. Брауну почти больно это слушать; но он чуть не давится у горла смехом, едва до уха доносятся обрывки чужого разговора: —...тот, о ком я тебе говорила. Чудесная пара. И молодой человек под стать, — женщина игриво указывает на него, — Милый соседский мальчик, правда, Мэттью? Мэттью улыбается. Когда он снова открывает рот, шепелявость, чуть более сильная, чем обычно, придаёт очаровательный оттенок и без того симпатичному образу. —Нет, синьора Диас. Неправда. Я злоебучий социопат. Чилтон по правую руку от него давится воздухом: —О-он шутит!.. Шутит он. У моего... Э-э-э... Партнёра... Не самое оригинальное чувство юмора. С вымученно-натянутой улыбкой он провожает уходящих туристов взглядом. А после с чистой, прямо-таки незамутненной яростью оборачивается к нему: —Если ты не засунешь свой язык куда-нибудь подальше - я на тебя надену намордник к чёртовой матери! Животное... Слышишь меня, Браун?! Не смей пугать людей!.. В темно-карих глазах Мэттью мелькает интерес. Он мгновенно подбирается весь в струнку и даже (к своему великому удивлению) виновато прикусывает губу. Чуть-чуть виновато; срань господня, до появления Фредерика он и забыл практически, каково это - чувствовать лёгкие угрызения совести. Вообще-то, у него вполне себе присутствовала эта функция. Просто в весьма ограниченном формате. Во всяком случае, он узнал об этом только что... Поразительно. Ему определённо открываются всё новые границы к мироощущению. Голова наклонена набок. —Простите. Не смог удержаться. Но, должен признать, про намордник мысль интересная... Какое-то время Мэттью ещё немного молчит, прежде чем задумчиво отметить вполголоса: —Я вам про это напомню. Не переживайте. —Не бойся, — ему в ответ бурчат, — Не переживу. Хоть больше напрямую ему не говорят ни слова, но Браун может поклясться, будто слышит негромкое бухтение - словно сотканное из остатков докторовой (слегка поистрепавшейся) гордости: "Чёртов психопат. Как вас только земля носит, ущербных..." Заметив, как Мэттью от такого сравнения весь поднахохлился, Фредерик фыркает. А Браун всё косит исподтишка сердитым глазом; были бы уши, прижал бы к поверхности черепа. На всякий случай. Чилтон по правую руку закатывает глаза. —Боже. Хватит корчить из себя оскорблённого. Когда ты так делаешь, у меня возникает желание кинуть тебе чью-нибудь кость, чтобы тебе не взбрело в голову на кого-то наброситься. Прежде, чем Браун успевает что-либо возразить, его уже прерывают властным взмахом ладони: —Почему ты вообще так не любишь психопатические патологии в... Некотором роде... — язвительный смешок, —...сородичах? Такое поразительное презрение. Как там было?.. Курица не птица, психопат - не человек? От неожиданности Мэттью давится поступившим в лёгкие воздухом; его всегда раздражала мода коверкать его личность всякими сторонними вещами - к его персоне относящихся весьма опосредованно. Доктору ведь превосходно известна разница в терминологии - даром, что специалистом тот был никудышным. Так что Браун приходит к выводу, что над ним просто-напросто смеются. Немножко обидно... Но от Фредерика можно и потерпеть. —А кто их вообще любит?.. Кроме некоторых одержимых психиатров, сколотивших на них целое состояние, — он иронично бросает. На этот его не совсем тонкий намёк Чилтон лишь пренебрежительно фыркает. А Мэттью, за неимением лучшего, испускает тяжёлый вздох. И поглядывает искоса на него. —Я расскажу вам историю, доктор. Может быть, хоть тогда вы пересмотрите свои игры с огнём. —Что ещё за история? Очередной рассказ об убиённой семейке? — ему в лицо хмыкают; надменно и с извечной заносчивостью - но все ж таки с интересом. А Браун между тем щурит глаза: он и не сомневался, что заинтересует бывшего психиатра таким вот сотрясением воздуха. Фредерик вообще был самым любопытным человеком, которого он только знал... Слишком любопытным. На свою беду. Но так даже интересней. —Не совсем. Но вам понравится. Видите ли, доктор Чилтон... Тут Мэттью позволяет себе чуть-чуть стрельнуть глазами в сторону: игриво. Совсем немножко только выдерживая интригу. —Человеческая психика на стыке лет в целом весьма неустойчива - гормоны, созревание, все дела. Я вот всегда был достаточно неподатлив к воздействию извне, — он с весельем поджимает вдруг губы; тут же вновь раздражённо хмурясь, —...но иногда содержимое чаши терпения вот-вот рискует выплеснуться за край. И не приведи господь вы окажетесь в этот момент рядом, — спокойная полуулыбка. В ответ на немой вопрос он щурит меланхолически веки. А после - начинает рассказ.

***

Во дворе их паршивого городка людно. Даже слишком; с десяток оборванцев - с кастетами в перчатках и жгучей скукой на лицах - ждут, лениво играя в руках цепями, поплёвывая на синее небо. Даже сквозь малую щёлку оскала Мэттью видит вспухшие дёсны: молодёжная мода втирать в них табак, чтобы соединения поступали в кровь, минуя лёгкие, явно где-то дала сбой. Где-то на уровне бактериальных инфекций ротовой полости, он думает. Проведя языком по собственным воспалениям, Браун с удовольствием ощущает волны пронизывающей боли. За его спиной несколько приятелей разминают шеи. На противоположной стороне - такое же количество человек. Окинутый быстро взгляд выцепляет, что силы примерно равны; не очень хорошо, но и не плохо. Могло быть и хуже. В конце концов... За ним, если не армия - то чокнутая, отмороженная шпана одной ногой в колонии для несовершеннолетних. Его ровесники. Товарищи. Преданные, как Мэттью предполагает, только ему и никому более. Которые пошли по какой-то странной причине - сквозь капище чужих сломанных ребер - за ним. Как же он, чёрт возьми, обожает в людях черту верности. Это единственное, что имеет значение. Все они любят боль - так почему бы не направить этот талант в нужное русло?.. В конечном итоге, это было бы вполне честным. Когда-то давно он сунул руку в кипящую воду, только чтобы выцепить им свободу своим поступком в лучших традициях якудза. Вместо отрубленной фаланги пальца: термическое увечье. Порядки в не самом благополучном из районов Нового Орлеана довольно жестоки, лениво вспоминает Мэттью - особенно у подростков. Разве справедлива кара потенциального избиения троих за дурацкую оплошность?.. Они вполне могли этого избежать. За счёт него. Круговая порука наоборот; боль одного взамен мести другим. Его всегда завораживала эта традиция. Достойнейшая из всех возможных... Ибо настоящую преданность вызывает не страх, а восхищение, с усмешкой мелькает мысль. Что вызывает восхищение лучше, чем то, что так трудно обычно сделать другим?.. Жизнь в принципе стоит не более, чем ставка в холдеме - и желать в этом случае победы отнюдь не зазорно. Он всегда уважал тех, кто готов пожертвовать собственные тело и душу для получения желаемого. Игра ва-банк... Его любимая, чёрт возьми. Достойная цена; и он совсем не против её заплатить. ...ну, во всяком случае, её часть. Руку до сих пор жгут фантомные боли агонии: совсем как тогда, когда он смотрел то на запястье, то на ошеломлённые лица своей будущей банды в подсобке. Наблюдая, чувствуя каждой клеточкой тела, как вздуваются и лопаются на коже пузыри с липким гноем внутри. Ему всё равно - а этих ребят ждет нечто получше, чем отбитые почки... С тех самых пор эти люди пойдут за ним хоть на край света, самозабвенно и с полной отдачей делу. Браун легонько хмурит брови. Время отдавать долги. Зная, что один его сигнал отделяет приятелей от реконструкции Нанкинской резни, он расслабленно переносит вес на толчковую ногу. Обманчиво-расслабленно; краем уха слушая выкрики в свой адрес. —...убожество, блядь. Пошёл ты в жопу, Мэт, слышишь меня?! Можешь, нахрен, катиться в ад, откуда выполз, сучья морда!.. Уголок рта кривит. —Я не хочу в ад. Спасибо. Меня не ждут дома, — невесёлый смешок; он снова натягивает оскал на лицо, — И кто мне это говорит? Продукт бракованной контрацепции. Сделай одолжение - убей себя. Он скрещивает на груди руки. Не давая времени ответить, замечает небрежно: —Ещё одна нежеланная свинья, ну надо же... Плодитесь, как крысы - жаль, не подыхаете так же быстро! — лицо его соперника перекашивает. Браун слегка удовлетворён. Ему совершенно наплевать на родословную придурка - он просто знает, как бить больнее; так, чтобы ранить аккурат в щель между гордостью и забралом самообладания. Потемневший взгляд человека уставлен ему куда-то в район шеи. Словно издалека Мэттью слышит его шёпот: —Да... Но я хотя бы не юродивый. Тягостное молчание. Воздух вокруг тяжелеет. Мэттью не делает вид, будто совсем не задет. Нет. Он просто сжимает вместе зубы и делает широкий, угрожающий шаг вперёд. Они могут перебрасываться унижениями хоть до Судного дня. Но... Он хочет перейти к следующей части. С хлещущей из щелей глаз яростью он подходит вплотную. —...ты труп, клоун. —Не подходи ко мне!.. —Не то что? — ироничный оскал. Неизвестно, что конкретно увидели в его зрачках, но спёртый запах страха можно было бы учуять даже сквозь тонны навоза. Или дело в прокушенных губах - которые он растянул в ухмылке специально, чтобы едкая водица из раны стекала вниз подбородка?.. Неважно, отчего, но человек отшатывается; как жалко, кривится Браун. И делает знак товарищам: "ещё чуть-чуть". "Погодите немного". Затем, щелчком пальцев: "совсем скоро." Повернувшись вполоборота, он глядит в глаза одному из приятелей - тот единственный здесь понимает его без слов. Очень удобно. "Превратите их лица в овощное рагу." Сжатый кулак. "Сделайте так, чтобы они ходили под себя. Но один из этих идиотов - мой." Ему в ответ легонько совсем кивают. Веки сужены. "Никакой жалости. Всё, что от нас требуется - устроить тут чёртов ад." Напряжение в воздухе потрескивает сильнее. Когда он делает шаг, незаметно за спиной отводя для удара руку, один из его самых старых друзей подходит вплотную. Вкрадчивый голос долетает до ушей с запозданием: —Мэттью. Не надо. Он слегка дергает головой, слыша негромкое "пожалуйста". Но тут же застывает как вкопанный: что-то в этом голосе настораживает. Что-то липкое и смутно невнятное, с кучей шевелящихся отростков по периметру мозга. Интуиция вопит что-то вроде "бей или беги", но Браун перекрывает на секунду клапан адреналина. Скорее чувствуя, чем осознавая, будто вот-вот поймает ускользающую переменную уравнения. Это важнее любой потасовки. ...потому что во всём этом явно было что-то не так. В голосе, в его друге, в оппоненте - и даже в самом Мэттью, который тупоголовым болванчиком замер сейчас посреди улицы в приступе внезапного озарения. Обернувшись, он упирается лбом прямо во взгляд напротив. Ледяной, бесстрастный и пугающий своим безразличием; бросающий в дрожь даже такого, как он. Поразительно. Его потенциальный объект ярости по-прежнему напряжённо стоит в паре метров от него, готовый обороняться, но Брауну пока нет до него никакого дела. Вспоминая сказанные вскользь фразы, небрежные жесты и подлоги - всё, чтобы представить изумленного обидчика в его глазах сволочью - Мэттью спотыкается на ровном, мать его, месте. Он вдруг понимает (совершенно неожиданно), что ни одна встреча с придурком не обходилась без участия в ней того же самого человека, что глядел сейчас на него обманчиво-честным взглядом: Браун от одной только этой мысли давится воздухом. И сжимается весь, едва до него доходит до ужаса простейшее осознание. Осознание, что пустота во взгляде и восковая маска вместо лица была вовсе не следствием апатичного склада ума, как он предполагал изначально. Боже. Ну и идиотизм, ругается про себя Браун. Он мог бы догадаться раньше. Он не любил чувствовать себя идиотом. Но именно им он себя сейчас и чувствовал. Человек напротив с хладнокровным любопытством смотрит ему прямо в глаза. Он не отводит взгляда даже тогда, когда Мэттью замирает под этой пристальностью и пытается разглядеть что-то в бездонных зрачках. Даже тогда на него просто-напросто смотрят, не предпринимая попыток ответить. Выедая, сжигая и душа своей обезличенностью. Ладонь на плече сжата совсем немного. Как он разрешил только затуманить себе мозг здравомыслящим, но смертельным ядом? Как мог?.. Как позволил? Мэттью в шоке. Он видит чужое лицо; видит, каким взглядом смотрит на него человек, которого он считал своим другом многие годы. Он видит его так, как будто увидел впервые. Насмешливые отблески в глазах ввергают в ещё большее смятение. Он вовсе не желает его останавливать. Может быть, только для вида. Прекрасно зная, что на Мэттью подобный подход действует как на быка красная тряпка. И прекрасно же зная, что он не побрезгует сломанными ребрами затем лишь, чтобы поставить на место того, кто трепал его нервы долгие месяцы; или он думал, что во всём вина именно этого идиота, - мрачно мелькает мысль. Браун переводит взгляд с рук на чужое лицо. И вдруг понимает. Ему просто интересно, что произойдет. Что он, Мэттью, предпримет дальше. Ограничится ударом под дых - или обхватит горло? Плюнет на ботинки - или будет бить до кровавых гематом? Импульс - или реакция? На потенциальный объект этой реакции больше не обращают никакого внимания. Мэттью занят только одним человеком из присутствующих. Минуя слова и фразы, отбрасывая прочь ненужные методы вербальной коммуникации, он равнодушно таращит темно-льдистый свой взгляд прямо в чужие глаза. Он говорит: я знаю, что ты делаешь. Он рычит: не пытайся меня обмануть. Он предупреждает: я не актёр в твоём шоу. Издёвка в зрачках напротив осязаема. Даже слишком, по мнению Мэттью; человек с пустым лицом прекрасно его понял: просто предпочёл проигнорировать так же, как сам Мэттью игнорировал обычно неинтересующую его информацию. —Не смей... Мной манипулировать, — он наклоняется ближе. Это первые слова за всё время, что он произнёс вслух. —Не то что?.. — ему в ответ глумливо возвращают его собственную же реплику. Голос человека очень тих - но гнойники язв от тона прорастают нарывами в самом его мозге. Мэттью чувствует нарастающий в глотке ком. Особенно, когда всей кожей ощущает провокационное прикосновение. Чужую, липкую руку на своей собственной. Ты правда думал, что твой гнев сильней моей скуки? — саркастический прищур. На этот раз - вовсе не Брауна. Думал, твоя ненависть - сильнее моей?.. От невысказанных с немой угрозой слов Мэттью делает... Невозможное. Он первым прерывает зрительный контакт. А после - двигается в противоположном от человека направлении. —Такая спешка. Зря. Мы могли бы... Помочь друг другу, — ему на ухо бросают: так, чтобы слышал лишь он. —Я никогда не буду тебе помогать. Безэмоционально Мэттью глядит в сторону. "Потому что ты меня раздражаешь." Вырвав предплечье из чужой хватки, он с трудом сдерживает презрительную гримасу. И уходит прочь. Он здесь закончил. Ибо он вполне может первым разорвать порочную цепочку озлобленности. Если не он, то кто?.. Не ради застывшего в ярости и испуге придурка с (пока что) целым лицом вдали от его "друга" - и уж тем более не из внезапно взявшегося чувства сострадания. Он очень не любит, когда его пытаются дёргать за ниточки в чужом спектакле развлечений. Поразительнейшая наглость.

***

Едва он закрывает рот, в воздухе тут же повисает молчаливая дымка. Ненадолго, правда. —Что, кровавого аншлага не случилось? — Фредерик зевает, явно обрадованный, что повествование подошло к концу. Неужели он настолько устал от его болтовни? - озадаченно думает Браун. Да нет. Бред какой-то. Его рассказы всегда были прямо-таки кладезью ценной информации, он полагает. В конце концов он решает спустить колкость на тормозах. Это же... Его Фредерик. Его собственный; обижаться на него - все равно, что обижаться на себя. Крайне бессмысленная и нерациональная эмоция, по его мнению. —«Кровавого аншлага»? Боже, доктор. Разумеется, не случилось. Кто я, по-вашему? Сумасшедший? Мэттью смеется; хохочет заливисто, довольствуясь своим фарсом. Ярким-ярким, прямо как лицо придурка, которого он чуть было не отправил на встречу с больничной уткой. —...но могло случиться кое-что другое. Этот человек намеренно настраивал нас друг против друга на протяжении многих месяцев, — он усмехается; возводит глаза к небу, — Целенаправленно. Методично. И очень умело, я должен признать... До меня этот факт дошёл лишь спустя время. Да и вообще вряд ли бы дошёл, если б не провокация на мои... Решительные действия. Губы кривит в лёгкой издёвке, едва он вспоминает, что под этими "решительными действиями" предполагалось. Даже от одного воспоминания об этом у Мэттью ноют костяшки кулаков. Так тоскливо. Он практически жалеет, что сдержал тогда первоначальный порыв. Впрочем, он готов был на что угодно, лишь бы не доставить своим гневом удовольствие мнимому кукловоду. Встряхнув голову от непрошенных всопоминаний, он легкомысленно продолжает: —А тот ублюдок этого так и не понял. И до сих пор считает меня дьяволом во плоти. Бедолага. Воистину; считая дьяволом его, его давний неприятель совершенно упустил из вида Люцифера за собственной спиной. И за спиной Мэттью тоже. Насупившись, он мрачно глядит в лицо своему личному психиатру. Остерегайтесь психопатов. Всеми богами прошу. Умоляю вас. Браун изо всех сил стискивает зубы. —Это превосходные манипуляторы, доктор Чилтон. Одни из лучших, — презрительный плевок вниз, — Жаль только, не все из них понимают, что некоторые люди не позволят безнаказанно пускать себе пыль в лицо. Вы же точно не позволите, а? Тут он прыскает сквозь плотно сомкнутые губы, припомнив полусъеденный труп Абеля и кучку убитых копов в квартире Фредерика. Заметив скептическую мину, тут же возвращает серьезный вид, впрочем - но отголоски смеха преследуют всю его сущность даже спустя пару бесплодных попыток остановиться. Веселье стихает так же резко, как появилось. —Вам очень повезло, что я от них отличаюсь. Спокойно Мэттью смотрит прямо в два ярко-изумрудных глаза. Скажите, что я лучше Ганнибала Лектера. Скажите, что я интереснее Абеля Гидеона. Скажите, что я умнее Красного Дракона. Прищуренные веки. Скажите. Скажите. СКАЖИТЕ. —Иногда ты меня пугаешь, честное слово, — отстранившись от него на пару дюймов, доктор опасливо сцепляет руки в замок. И хмурит в напряжении брови, раздумывая, видимо, отойти от греха подальше - или всё же занять твёрдую боевую позицию. А брауновское лицо между тем от такого заявления обиженно вытягивается. Даром, что эмоция-то, по сути, бесполезная. Ну и ну. Дрессированный пёс выказывает признаки бешенства? Теряешь хватку, парень, — издевательские нотки Абеля Гидеона просачиваются сквозь плёнку смущения. Какого чёрта?.. —Отвалите! — раздраженно рычит Мэттью. Его только не хватало. Он не подписывался, чтобы покойный доктор после их маленькой мозгодробилки донимал его по поводу и без... Чилтон рядом с ним от шока хватается обеими руками за поручни перил: —Прошу прощения?! Пот с поясницы впитывает ткань рубашки. Сердце пропускает пару ударов. —Э-это я не вам. Не обращайте внимание, — глубокий вдох; Браун поднимает щенячий взгляд, — Меня незачем бояться. Я ведь... Ну... Задумчивый кивок самому себе. —...не злой человек, — он заканчивает с обворожительной улыбкой. —Прекрасно. Если сейчас ты еще и скажешь, что любишь меня, я буду окончательно убежден в твоей душевной доброте и чистосердечии. Вздох - тяжелый, словно после изнурительного физического труда, срывается с губ доктора будто бы сам по себе. Браун укоризненно цокает языком. Слова перекатываются на нёбе подобно мармеладным шарикам, которые он в детстве проглатывал за один присест просто от нечего делать: —До-о-о-октор... Я понимаю значение любви лишь через призму ненависти. Вы же психиатр! Уж вы-то должны разбираться, в чём тут дело, ну? Он почти что разочарован. О, Мэттью множество раз пытался докопаться до истины. Только спустя много лет с того самого момента, как он недоумённо глядел на происходящее вокруг себя - на то, чего он никогда не понимал - ему удалось хотя бы частично приоткрыть завесу тайны. —Свет - отсутствие тьмы. Сухость - отсутствие влаги. Гуманизм - отсутствие страха. Продолжите аналогию, и поймёте, как это чувство воспринимаю я, — Мэттью жмёт плечами. На большее я не способен. Не требуйте от меня невозможного. У всех есть пределы. Он и так превысил лимит познавательских способностей, усмехается Браун. На сегодня уж точно. —Значит, не любовь. Глупая, извращенная фальсификация любви, ради которой ты - по какой-то странной причине - готов сделать для меня что угодно. Так? — Фредерик вдруг скептически смотрит ему в глаза. Браун выпускает из глубин своего горла утробное урчание (он так умеет). —Скажем так, доктор... Он зубасто ухмыляется. —Если бы вы были церковью... Я бы не отказался преклонить перед вами колени. И не только, чтобы помолиться. Есть, знаете, очень много вещей, которые можно делать в таком положении с противоположным объектом. Глядя, как краснеет от откровенной пошлости лицо Чилтона, Мэттью (чуть-чуть) похабно облизывает губы. И приподнимает в ответ на смущение обе брови. Вам ведь именно этого всегда хотелось? — хитрая ухмылка. Вам хотелось подчинения, а не любви. И я могу вам его дать. Улыбка, тусклая и угрожающая, отравой цветёт на губах. Мэттью цокает языком. Любовь-любовь-ЛЮБОВЬ-любовь. Если повторять про себя слишком долго, слово постепенно теряет свой смысл; точно так же, как и все остальное. Но это слово - особенное. —Я редко лгу, знаете? Очень редко, — пристальный взгляд, — Не стану лгать и сейчас. Никогда ещё мне не приходилось испытывать что-то, хотя бы отдалённо похожее на эту эмоцию. Равнодушно он глядит перед собой. Хрустит шеей. —Я не смогу и не буду вас любить. Но... Задумчивый, Браун облизывает губы. —Но я буду вам подчиняться. Я не зря выбрал для этого именно вас из всех людей. —Вот как? Когда Фредерик оборачивается к нему со всем возможным (еще большим) скепсисом на измождённом лице, тёплый бриз с моря обдувает их двоих своим легоньким ветерком. Мэттью жмёт плечами. —Потому что вам нужно это так же, как и мне, — простоватый ответ. Это мой язык любви, доктор Чилтон. И раз уж вы его когда-то приняли, теперь уже поздно отказываться. Симбиоз между двумя видами должен оканчиваться пользой. Он счастливо улыбается, увлекая за собой Фредерика в подобии танца. ...иначе - я вас съем. С фальшивым вздохом усталости психиатр позволяет ему совершать со своим телом двигательные манипуляции. Получив наконец на это разрешение, Мэттью мягко обхватывает затылок пальцами; пустой взгляд больше не прикрыт тенью эмоций - он хочет убедиться, что его поняли. Или - не съем. Передавлю челюстью горло, выжгу головной мозг и раздроблю каждый сегмент в позвоночной трубке... Ведь вы согласились на это по собственной воле. Он с трудом сдерживает ползущую по щекам ухмылку. Во всех мифологических преданьях люди отдают свою душу суккубу безо всякого на то принуждения. И даже живут с ними относительно долго и счастливо. —Отдадите мне крохотную частичку себя, доктор Чилтон? Подумайте хорошенько: меня не прогнать дурацким крестом, — он хихикает. Фредерик возвращает ему эту его усмешку с процентами. —Ты не очень-то похож на демона. Не льсти себе. На какого-нибудь мелкого чертёнка - вполне. В чужом голосе явственно слышна насмешка, едва тело Брауна крепко стискивают в кольце сильных рук. Мэттью Браун - бывший медбрат, разнорабочий, социопат и просто прекраснейший во всех отношениях человек, внимателен как никогда. Он выискивает взглядом признаки неуверенности и не находит ничего. Это воодушевляет. —Вы мне нравитесь, доктор Чилтон, — тихонько мурлыча, Мэттью параллельно выдыхает в раскрытые для поцелуя губы. Одна-единственная фраза - вместо сотни слов, что отголоском так и непроизнесенных отзвуков растворились в водах Средиземного моря. Гораздо короче, но суть та же. Он ведь не всегда был болтлив. Временами взгляд был красноречивей любых слов; главное, подобрать в нём правильное выражение. Выдохнув хрипло-хрипло, он прижимает тело доктора к своему. —Поразительно. Ты самый странный социопат, которого мне доводилось изучать, — Фредерик фыркает, проводя кончиками ногтей по его подбородку. —Мне так говорили. В ответ ему сверкают лучезарной ухмылкой; Браун доволен. Он ведь ни капельки не солгал: совсем-совсем, даже чуть-чуть. Больше всего на свете ему хотелось защитить доктора от грабительских набегов самых опасных сукиных сынов на свете. Волей случая он достаточно близко находится на периферии обычного человека с психопатом - не дотягивая, по иронии судьбы, ни до того, ни до другого... Самая большая насмешка асоциальности, хмыкает про себя Мэттью, продолжая вести за собой Чилтона в танце. Слишком безэмоционально для нормы - и слишком же человечески-импульсивно, чтобы по праву называться бессердечным чудовищем. Вечное одиночество. Всегда на пересечении двух миров. Чем не великолепная ирония? Но именно эта нелепость собственного положения позволяет ему предугадать мысли "сородичей"; жаль только, невесело думает Браун, что это его желание вполне может стать фатальным. Ему очень не нравится это признавать... Но он не уверен, что ему по зубам некоторые из фредериковых недругов, которых доктор так старательно наживал на свою голову. Склонив голову, он невесомо совсем притрагивается поверхностью губ к коже ладони своего личного психиатра. Тот рдеет румянцем. Но он всё равно сделает всё, чтобы его защитить, — хладнокровный взгляд. Армейских собак не спрашивают, хотят ли они кидаться под мины. В конечном итоге - после стольких лет бесцельного битья о стену - Мэттью Браун все-таки нашёл свою цель в жизни; единственную, черт возьми, и неповторимую. Ту, которую он способен выполнить со всей вверенной ему самим же собой ответственностью. Пускай он и не являл собой образец добродетели по определению, усмехается Браун... Но есть то немногое, что он может в этом направлении сделать. Раз уж счастье как таковое ему недоступно - то, по крайней мере, он тоже может быть полезным. В конце концов, он... Браун закусывает губу. ...в конце концов, он хотя бы старается. Даже падальщикам хочется быть героями. В общем-то - Мэттью нервно высовывает язык - с этим отчасти и был связан его персональный Чилтону подарок. Потеребив истово краешек брюк, он собирается наконец с духом. —Доктор Чилтон. —Я слушаю. На него глядят со старательно скрываемым любопытством. Очень, как Мэттью видит, плохо скрываемым. Стук всполошённого сердца гулок; он глубоко вздыхает. Когда Фредерик начинает нетерпеливо постукивать каблуком ботинка по брусчатке, тянуть дольше уже нет смысла - и Мэттью наконец решается: —Пойдёмте со мной. Пойдёте за мной - и я покажу вам все тайные уголки своего подсознания. Такое... Что вам не снилось даже в самых смелых своих снах. "И кошмарных", — весёлый смешок. Браун вновь серьёзнеет. И берёт доктора за руку. Не бойтесь. Ведь вы же на самом деле храбрый человек. Следуйте за мной, и я покажу вам, насколько интересно нам может быть вместе. Пальцы некрепко сжаты. Так, чтобы удостовериться, что их точно так же сожмут в ответ. Следуйте моему пути, и вы увидите, насколько ироничен этот мир, если взглянуть на него моими глазами. Ожидания оправданы: кольцо чужих фаланг смыкается вокруг его собственных, бездумной нежностью лаская костяшки. Браун довольно урчит. Следуйте за мной... И, может быть... Когда-нибудь вы сможете меня понять. Мэттью встаёт на колени. Шарит свободной ладонью в кармане, и через секунду, на вытянутой прямо руке дожидается своего часа подарок. Тот, что он подобрал специально для одного-единственного человека. Собственнолично - и, он должен признать, даже без помощи мёртвого Абеля. Раскрытая ладонь демонстрирует небольшую коробочку. Фредерик подаётся всем телом ближе - обмирая, теряясь и хватая цепкими пальцами хирурга кромку ближайших к нему каменных уступов на пристани. В руках у Мэттью зажат символ доверия и привязанности, что так любили обычно люди, гнавшиеся в погоне за стабильностью счастья. Брауну не было дела ни до чего из этого - но он преследует совершенно иные цели. Хоть он и не собирается ввязываться в обряд венчания (его тошнит от церемониальности), однако же этот жест поклонения он вполне способен удовлетворить... Милое, простенькое колечко - совсем не за десятки тысяч долларов, как привык Чилтон - но подобранное с особой тщательностью и вниманием к мелким деталям. Мэттью выбирал его в ювелирном долго-долго: виртуальный мини-ошейник, ключ от которого можно достать, только вырвав из груди сердце доктора вместе с мясом. Брауну очень нравились пара зеленых турмалинов в безделице, так небрежно отражающих блики девственно-листвичных глаз его психиатра. Очень... Очень красиво. Он судорожно вздыхает, на коленях, напряжённый, ожидая ответной реакции на самое сокровенное своё предложение в мире. Отблеск от драгоценных камней заслоняет собой на секунду свет солнца. Безупречно. —Пойдёмте со мной, доктор Чилтон. Замерев от шока, Фредерик в немом изумлении глядит на него сверху вниз. А Мэттью... Мэттью ждёт.

If you were church —

I'd get on my knees.