Грёзы моря

Между жертвой и палачом всегда возникает особого рода связь, куда более прочная, чем между влюбленными, так что намерения другой стороны предельно ясны, и от знания этого никуда не деться, хотя желанным его не назовешь.

Макс Фрай, «Ворона на мосту»

Одиссею всё ещё казалось, что он тонет. Огромная масса воды, накрывшая его, не давала вздохнуть, сдавливала грудь, утаскивала глубже. В горле свербило, лёгкие разрывало от недостатка воздуха, на глаза наворачивались слёзы — или это морская соль разъедала их, заволакивая взгляд предсмертной пеленой. Только сделав несколько судорожных вдохов, он понял, что никакой воды вокруг нет. Только резко сев, он понял, что находится не посреди бушующего шторма, а в собственной спальне. И рядом с ним лежит его супруга; если он перестанет так громко дышать, то сможет уловить и её дыхание, спокойное и размеренное во власти грёз. Совсем не в такт с его собственным, заполошным и рваным. Одиссей смог выйти живым из пещеры циклопа, из логова Сциллы и даже из царства мёртвых — однако во снах, которые стали преследовать его после возвращения на Итаку, он неизменно погибал. Каждую ночь его убивало море. Оно и сейчас шумело за окном: Итака — маленький остров, здесь море слышно отовсюду. О нём невозможно забыть, хотя, видят боги, Одиссей старался изо всех сил. Ни разу не взошел на корабль с тех пор, как ступил на твёрдую землю, даже в гавани старался лишний раз не появляться, чтобы не дразнить своенравную стихию. Он не мог запретить рыбакам отправляться по утрам на промысел, зато он мог оградить от опасности хотя бы Телемаха — правда, сын воспринял его наставления с юношеской обидой и порой спрашивал, нельзя ли ему всё-таки отчалить от родного берега, чтобы повидать мир «прямо как ты, отец». Одиссей отказывал ему, потому что слишком ярко представлял, как громадная волна разламывает корабль и Телемах оказывается во власти жестоких вод. Каждая ночь напоминала ему, что от моря не следует ждать милосердия. Эти ночи становились слишком невыносимы, чтобы продолжать бездействовать. Он поднялся с ложа и тихо, чтобы не потревожить Пенелопу, выскользнул из покоев. Заглянул в кладовые и прихватил две нераспечатанные амфоры с вином; в одном хитоне — ночь была тёплой — вышел из дома и по тёмным улицам, освещённым лишь тусклым сиянием звёзд да блёклым факелом убывающей луны, направился к дальней окраине, где под скалами расстилалась отмель, в этот час, должно быть, ещё подтопленная приливом. К тому времени, как он добрался до места, ветер улёгся; волны накатывали на берег мягко и лениво. Оно и к лучшему — если бы прибой грохотал и неистовствовал, разбиваясь о камни, Одиссей не решился бы подойти к самой кромке. Ступив на полосу мокрого песка, он откупорил одну из амфор. Ещё пара шагов — и, оказавшись по щиколотку в воде, поспешил вылить содержимое, окрасив очередную волну тёмно-бордовым, казавшимся чёрным в ночной темноте. Не испытывая удачу ни секундой больше, отошёл прочь и сел на один из больших камней, которые море, наигравшись, выбросило на берег много лет назад. Он был уверен, что его ритуал привлечёт внимание. Однако текли минуты, а море безмолвствовало. Тихий рокот, с которыми волны прокатывались по отмели, уж слишком походил на дыхание спящего — быть может, Одиссей и правда выбрал не лучшее время для свиданий. Тем не менее он был упрям и не намеревался уходить, не выяснив природу своих кошмаров. Глаза слипались, а тяжёлую голову тянуло вниз. Сперва он подпёр её рукой, затем спустился с камня и привалился к нему спиной, а потом и вовсе улёгся на песчаное ложе. Шум волн убаюкивал; дыхание Одиссея выровнялось, подстроилось под расслабленный ритм моря. И когда сон вновь едва не овладел им, сквозь мерный шум он услышал шаги. Хотел было подняться, но его тут же осадили: — Не вставай. Одиссей повиновался божественному приказу беспрекословно. Сделал несколько глубоких вдохов, стараясь не поддаваться безотчётному, почти животному страху, который дрожью охватил всё его тело. Разум подсказывал, что ему нечего бояться: его берегли совоокая Афина, бдительная даже в часы непроглядной ночи, и законы гостеприимства, за соблюдением которых следил сам Зевс. Однако доводы разума были пустым звуком для той части его сознания, которую из ночи в ночь терзал один и тот же кошмар. Всё приближаясь, шаги вдруг стихли. С замирающим сердцем Одиссей глянул на замершую над ним фигуру бога. Он мрачным силуэтом высился на фоне неба; его глаза горели мягким голубым сиянием, которым море порою покрывается в ночи, соревнуясь в красоте со звёздным сводом. Посейдон не спешил ни нападать, ни говорить — просто смотрел на смертного, распростёртого у его ног. Слабого и уязвимого — и вместе с тем недосягаемого. И Одиссей тоже не мог отвести взгляд от него — могучего и беспощадного бога, бессильного перед судьбой наравне со смертными. Когда ему начало казаться, что нет никакого Посейдона, и пляжа, и моря, просто он вновь уснул под звуки прибоя и всё это снится ему, тот наконец шевельнулся. Заметив вторую амфору, подхватил её с песка и, сорвав печать, сел на тот же камень, где раньше ждал его Одиссей. Приложился, сделав несколько больших глотков; звуки, с которыми он пил, и удовлетворённый вздох, вырвавшийся из его груди, когда он оторвался от вина, убедили Одиссея в том, что он всё-таки не спит. — Если б кто захотел побиться об заклад, непременно предложил бы ему поспорить, когда бессонница тебя доконает, — заговорил Посейдон. — Выиграл бы, в кои-то веки. Ровно девять дней — в прошлый раз ты протянул столько же, — усмехнувшись, он повернулся к Одиссею; глаза сверкнули во тьме. — Что, не очень-то сладко тебе спится рядом со своей женой, а? — Я думал, это был риторический вопрос, — ответил Одиссей. — И совсем о другом. — Да, тогда он был о другом. А потом я решил, что это и правда отличная идея. Он вновь пригубил вина. — Выходит, эти кошмары — твоих рук дело? — Одиссей был уверен в этом, однако всегда лучше лишний раз убедиться в своей правоте. — Я думал, только Гипносу подвластны сны. — Да, он самый большой мастер по части грёз, но это не значит, что другим богам это искусство недоступно. Мой брат часто промышляет этим, посылает смертным пророческие сновидения или путает ложными видениями. Говорят, даже к любовницам во снах порой является. Вот это конспирация, да? — он рассмеялся, едва не расплёскивая вино из амфоры, а замолкнув, бросил на Одиссея косой взгляд. — Между прочим, я раньше такими фокусами никогда не занимался. Только ради тебя взялся за это. Можешь гордиться собой. — Это же такая мелочность, — вздохнул тот. — Вот именно. Всего лишь какие-то дурные сны. Всем время от времени снятся дурные сны, так что никому и в голову не взбредёт, что это божественная кара. Никто не забьёт тревогу, даже моя драгоценная племянница. А между тем моя мелочность доставляет тебе так много неудобств, что ты пришёл сюда один, с дарами и не способный дать отпор, — он подался вперёд, внимательно разглядывая осунувшееся лицо Одиссея и тёмные круги, залегшие под глазами. И вдруг озвучил, словно прочёл чужие мысли: — Ты надеялся, что от вина у меня развяжется язык и тебе удастся выведать секрет, как избавиться от кошмаров, не так ли? На секунду Одиссей растерялся. Неужели его намерения и правда высечены у него на лбу? Хотя, по правде, чего ещё может желать человек, который давно не высыпался как следует. — Я не настолько самоуверен, чтобы решить, будто тебя можно опоить, — сглотнув, увильнул он. — Однако, если у тебя есть условия… я хочу хотя бы выслушать их, — он сделал паузу, а затем прошептал с горечью: — Зачем я только спрашиваю, тебе просто нравится мучить меня. И нужно тебе лишь одно — чтобы я поскорее сошёл в царство Аида. — О быстром сошествии можешь забыть, — буркнул Посейдон, отстраняясь. — Разве тебе не сказал тот мёртвый прорицатель? Что тебе суждено дожить до седин и умереть в собственной постели, окружённым многочисленным семейством? — …Кажется, этот пункт Тиресий пропустил, — с недоверием отозвался Одиссей. Посейдон только рукой махнул: — Я когда узнал об этом пророчестве, чуть в сердцах всё подземное царство не затопил. Впрочем, Аид и его подданные здесь ни при чём, это всё Мойры, будь они неладны со своим плетением. Это ж надо было — чтобы единственный смертный, которого я всерьёз вознамерился свести в могилу, был ограждён самой судьбой от преждевременной кончины. Раздражение в его голосе убедило Одиссея в том, что бог не лгал. И что ему только что сообщили, пожалуй, самую благую весть за все двадцать лет, что он скитался вдали от дома. — Но в одном ты прав, — настроение Посейдона менялось, подобно прибрежному ветру, и вот он снова довольно улыбался: — Мне нравится тебя мучить. И согласись, я избрал для этого довольно изящный способ, — допив вино, он бросил амфору в песок. — Персональный Тартар для тебя одного. — Значит, мне всю жизнь, до седин, придётся жить с этими кошмарами? — упавшим голосом уточнил тот, уже догадываясь, каким мучительным наказанием для него обернётся долгая жизнь, секунду назад казавшаяся лучшим из подарков капризной судьбы. — Нет, почему же. Ответ Посейдона оказался таким неожиданным, что Одиссей вновь попытался подняться на локтях, чтобы заглянуть ему в глаза — не насмехается ли? — однако его тут же остановили; тяжёлая ладонь легла ему на грудь, пригвождая к песку. — Я же сказал, не вставай, — напомнили с укором. — Ты хотел услышать условия? Слушай. Да, это я создал сновидение, однако не я доставляю его тебе, это делают ониры, с которыми я заключил соглашение. И только я могу отогнать их, — ладонь переместилась к голове и издевательски-ласково потрепала спутанные волосы, в которые успел забиться песок. — Вот и выбирай: либо во власти моря окажется твой разум, либо твоё тело. От его прикосновений Одиссей вновь невольно задрожал. — …Что ты будешь делать с моим телом, если я соглашусь? Он не хотел знать ответ. И тем не менее он знал его едва ли не с того момента, когда решился пойти ночью к морю. — Уж точно не убивать, — с усмешкой заверил его Посейдон. — К тому же, ты можешь не соглашаться. Ты никогда не пробовал вдохнуть, попав в кошмар? Рисков ведь никаких. По-настоящему утонуть ты не сможешь. Либо потеряешь сознание — а значит, сможешь проваляться несколько часов без сновидений. Либо, — перебирая волосы Одиссея, он улыбался, как хищник, который схватил наконец вертлявую мышь за хвост и теперь игрался с ней в своё удовольствие, — обнаружишь, что умеешь дышать под водой. Я так старался, а ты пока и сотой доли моего творения не видел. Обидно, знаешь ли. Одиссей сомневался, что он хочет открывать новые грани кошмара, в котором был абсолютно беспомощен. Сам того не ведая, Посейдон ударил в его слабое место, потому что он никогда не придавал большого значения грёзам — у него было полно проблем и наяву, а сон Одиссей всегда почитал за прискорбную необходимость и главную слабость всякого живого существа; он нападал на противника, когда тот был обездвижен сном, и его самого настигали несчастья, стоило ему предаться кратковременному отдыху. И теперь, попав в мастерски расставленные силки, он мог лишь признать окончательное поражение… Или же приложить все усилия, чтобы наверстать упущенное и научиться управлять своими снами. Да, похоже, это было единственным выходом — тем более, не просто же так Посейдон обмолвился, что боги могут являться смертным во снах. Если они окажутся на одной территории, нужно всего лишь уравнять их силы, чтобы переломить ход кошмара — во сне смертный вполне может потягаться с божеством… Посейдон легонько постучал пальцем по его лбу. — Слишком много думаешь для человека, который едва ли спал всю прошлую декаду. Одиссей устало вздохнул, закрывая глаза. Эту битву он уж точно проиграл. Чтобы мыслить ясно и найти способ выиграть эту новую войну, нужно отдохнуть. В конце концов, ему судьбой предначертано пережить эту ночь — как и многие, многие ночи после. — Хорошо, — покорился он. Устало улыбнулся, потому что просьба, которую он собирался озвучить, была слишком уж нелепа: — Посторожишь мой сон, владыка морей? — Можешь спать спокойно. Посейдон ещё что-то говорил — о том, что царю Итаки следовали бы построить дом на берегу или хотя бы проситься к рыбакам на ночлег, потому что от частого сна на песке у него начнет ломить тело и даже без кошмаров он не сможет насладиться отдыхом как следует, — но Одиссей уже не слушал его, проваливаясь в блаженный сон без сновидений.

***

Наутро море отступило вместе с отливом. Одиссей оторвал голову от песка, силясь понять, как оказался на берегу, вдали от царских покоев. А вспомнив, тут же распахнул глаза и весь подобрался, однако пляж пустовал. К месту его отдыха вела единственная цепочка следов, его собственных, словно бы ночная встреча была лишь наваждением. И всё равно, сев, Одиссей принялся ощупывать себя, проверяя, не оставил ли коварный бог на нём отметин и не причинил ли вреда телу смертного, как только получил его в своё полное распоряжение. К величайшему облегчению, он не обнаружил ни ран, ни синяков, ни каких-либо иных свидетельств того, что Посейдон надругался над ним; совершенно ничего не болело, разве что ложе из песка было и правда не самым удобным и после него слегка тянуло спину — впрочем, Одиссею случалось спать и на голой земле. Он почти поверил в чудесное спасение от кошмара, как вдруг замер, пронзённый внезапным открытием — свидетельством того, что его сны всё же просочились в реальность. Потому что, облизнув сухие губы, Одиссей ощутил на языке горьковатый привкус морской соли.