Из тьмы

Безнадёжная, казалось бы, борьба за отнятый в ходе переворота престол завершается сокрушительной победой. Из Цишаня молодой император возвращается с трофеями: головой узурпатора, золотом вэньской сокровищницы и наложником. Молодой император занимает трон своего отца, а наложник сидит на ступенях, опустив голову на подлокотник, подставляясь гладящей по макушке руке. Император принимает подданных — унизанные перстнями пальцы перебирают тёмные пряди волос. Император проводит советы, выслушивает доклады и донесения, будто не замечая, как скользит по коленке узкая, бледная ладонь, любящим камнем притягивая возмущённые взгляды. Гибкая фигура у его ног изгибается, тонкие полупрозрачные одежды, и так неприлично распахнутые на груди, ещё сильнее расходятся в стороны — мелькает бугрящееся на коже солнце, разнося по залу безмолвный ропот. Видно, похоть совсем затмила разум мальчишки, думают чиновники, советники, генералы. Обсуждать государственные тайны при… пусть не враге, но игрушке вэньского пса, вражеской подстилке. Горе несчастным предкам императора! Горе тем, кто посмеет его прогневать! На обедах и ужинах наложника сажают наравне со своим благодетелем, по правую руку — вот только развратному, жадному до внимания наглецу этого мало. В разгар пиршества, когда голод желудка уже утолён, и в разнорячённых вином гостях просыпается голод итого толка, он перелезает со своего места прямо на колени императора, обхватывает бёдра длинными ногами, кладёт руки на плечи, неуклюже задев локтём стоящую на столе посуду. Сбитая чарка звонко разлетается на осколки. По отполированным доскам пола медленно расползается тёмное пятно. — Ох, — выдыхает Мо Сюаньюй, тараща глаза в притворном испуге. — Неловко получилось. Кажется, я перебрал… — и, не сдержавшись, хихикает, пряча лицо в изгибе затянутого пурпурными шёлками плеча. Су Миншань сидит далеко — но разворачивающиеся у трона представление видят, кажется, все присутствующие. Су Миншань скрипит зубами от злости. Этот нелепый болван, бесполезный выскочка, глупая вэньская шлюха! А император, похоже, и не думает наказывать растяпу. И всё потому, что тот, говорят, похож на… Говорят, молодой император заключил сделку с демоном. Что, когда они с сестрой — преданные своими ближайшими союзниками, лишившиеся семьи и дома, — скрывались от наводнившей столицу армии Цишань Вэнь, он отправился в Илин, на гиблую гору. Что нашёл там монстра и предложил свою душу за помощь. Монстр дал ему армию мёртвых солдат, встал за спиной клубящейся чёрной тенью, и с тех пор враги принца не знали покоя. Говорят, того монстра породила сама гора. Кто-то спорит, что раньше он был человеком. Только глупости это — человеку не выжить на Могильных курганах. Говорят, именно там нашёл свою смерть воспитанник покойного императора, пропавший ещё до начала войны. Су Миншань бежит, спотыкаясь о стылую землю. Воздух холоден и сух — слишком холоден для летнего вечера. Воздух пахнет пеплом и смертью, и наполнен воем, и хрипом, и визгами тёмных тварей. Духи и призраки мчатся по пятам, то приближаясь, то отставая — играя с добычей, как кот с мышами. Су Миншань в изнеможении валится с ног, и тварям даже не нужно удерживать его на месте. Бледные ледяные пальцы обхватывают подбородок, поднимают голову, заставляя взглянуть в красные глаза монстра. — Твоя проблема, — почти равнодушно бросает Старейшина Илина, — даже не в том, что ты безумец. Беда в том, что ты ещё и глупец. Он распрямляется, вытирает ладонь о ткань своих струящихся одежд. Будто рисуясь, прокручивает в пальцах другой руки блестящую чёрную флейту, подносит её ко рту… Тело Су Миншаня взрывается волной невозможной, опаляющей, выворачивающей кости боли, которая длится, и длится, и длится. — Ты задержался, — хмуро бросает Цзян Чэн, меряя взглядом тёмный силуэт, появившийся на пороге его покоев. Вэй Усянь пожимает плечами. — Он не заслужил быстрой смерти. — В глазах у него всё ещё пляшут алые всполохи. Тени будто стекаются к высокой фигуре, клубятся в складках тёмных одежд, ласковыми кошками льнут к рукам своего повелителя. — Я отправил тебя разобраться с предателем, а не рвать его на части. Он склоняет голову набок; уголки губ расползаются в жуткой пародии на улыбку. — Так разве я не разобрался? — Вэй Усянь! — Ты ведь не ждал, что я просто его убью? — насмешливо тянет тот. Температура в комнате ощутимо падает, дрожит пламя масляных ламп. — Поверь, неблагодарный подонок легко отделался — ты знаешь, что я мог бы мучать его неделями. — Эта всего лишь жалкая попытка отравления! — «Всего лишь»?! — взрывается Вэй Усянь, в мгновение ока оказываясь совсем рядом. Слишком близко — Цзян Чэн чувствует его ледяное дыхание у себя на лице, видит едва заметную дрожь в его теле. Алое в глазах разрастается, заливает белки. — Да как это… паршивый пёс, этот жалкий червяк вообще осмелился думать, что… И резко замолкает, когда его вдруг прижимают к себе. Мир вокруг замирает, замирает беснующееся облако тьмы, мгновения растягиваются в часы, недели, годы… — Цз… Цзян Чэн? — как-то растерянно спрашивает Вэй Усянь, глядя на него широко распахнутыми глазами. Серыми. — Я боюсь, — признаётся Цзян Чэн тихо-тихо — Вэй Усянь бы и не услышал, если бы они не стояли вплотную друг другу. — Когда ты слишком поддаёшься ей, я боюсь. Что она снова отнимет тебя у меня. Вэй Усянь рвано выдыхает, неподвижно стоит в кольце его рук, будто боясь пошевелиться. — Цзян Чэн… — ещё раз начинает он — и молчит, глядя куда-то поверх его плеча. Теребит зубами нижнюю губу, несколько раз открывает и закрывает рот. — Когда меня сбросили на Погребальные холмы, — наконец произносит он спустя некоторое время. Голос его звучит глухо. Цзян Чэн тоже застывает. Никогда прежде Вэй Усянь не рассказывал о том, что произошло после его исчезновения. — Я знал, что не выживу. Я не хотел умирать, и впустил в себя тьму. Слился с ней воедино, а потом… всё-таки умер, наверное? Не знаю. Я просто плыл в этой тьме, не помня, где я и что я такое, не ощущая ни боли, ни волнений. — Но ты вернул меня, — с какой-то болезненной нежностью продолжает он, обхватывая лицо Цзян Чэна прохладными ладонями. — Твой голос звал меня — я шёл на этот зов, а потом увидел твоё лицо и вспомнил. Поэтому, — он ободряюще улыбается, и на этот раз его улыбка тёплая, как весеннее солнце, — я точно знаю: если я вновь упаду во тьму — ты вернёшь меня. Тебе достаточно лишь позвать, правда. Цзян Чэн прикрывает глаза, подаётся вперёд. Несколько мгновений они так и стоят посреди комнаты, касаясь друг друга лбами. — Просто надеюсь, что мне никогда не придётся это проверять, — бормочет он, чуть отстраняясь. — В следующий раз уж постарайся сдержать свою кровожадность. Вэй Усянь не комментирует его уверенность, что «следующий раз» рано или поздно случится. — Или что? — произносит он совсем другим тоном, томно глядя на него из-под ресниц. — Господин накажет своего непокорного наложника? Цзян Чэн едва сдерживается, чтобы не дать ему подзатыльник. — Дурак. — Сам дурак, — тут же отвечает Вэй Усянь, а наглые руки уже теребят широкий пояс. Цзян Чэн не сопротивляется — слишком много откровенных разговоров для одного вечера. Они оба не слишком-то привыкли настолько открываться друг другу. Будет лучше на время сменить тему, снова надеть на себя знакомые маски. — Не выходи из роли. — До сих пор поверить не могу, что кто-то на это ведётся. — Люди часто не замечают очевидного, — хмыкает Вэй Усянь, ловко освобождая его от одежд. — Но право же, мне действительно нужно… отработать… своё непослушание…