Когда больно не плачут

***

Джеи исполняется шесть, когда она впервые чувствует это. Боль. Боль нестерпимую, не по своей воле. Не по своему желанию. Джеи чувствует тянущее жжение в затылке и не понимает, откуда оно. Джеи плачет и тянется к маме, но та лишь тяжело вздыхает. Мама рассказывает Джеи про родственных душ и долго-долго гладит по голове, успокаивая тихим голосом. Мама говорит, что если Джеи больно, значит родственной душе больнее. Мама просит молиться за него и быть осторожней. Родственной душе Джеи и так плохо, незачем делать ещё хуже. Джеи кивает маме, складывает ладони вместе и со слезами на глазах просит у Бога, чтобы не болело (даже если в это не верит).

***

Джеи исполняется восемь, когда отец впервые рубит острой правдой с плеча. – Почему ты плачешь, Джеи? Она всхлипывает предательски громко и давится слезами от распирающего жжения в груди. – Мне..мне больно, папа. Отец гладит её по плечу и склоняет голову набок. – Когда больно не плачут, Джеи. Прекрати. – он чуть сильнее сжимает ткань её футболки и наклоняется ближе. Глаза отца прожигают насквозь. Глаза отца – очаг неконтролируемого пламени, поглощающего Джеи всецело. Её рука дёргается слишком заметно. На глазах вновь выступают слёзы такие горячие и солёные, влажной дорожкой жгут кожу и сердце скребут немеренно. Звук удара прерывает громкий всхлип. Джеи отшатывается и хватается за щеку. Отец холодно кивает и улыбается краешками губ. — Джеи, папа будет делать тебе больно, пока ты не перестанешь плакать. Ты же не хочешь, чтобы твоя родственная душа тоже страдала? — он гладит её по макушке и сжимает в крепких объятиях. Джеи заторможенно кивает и быстрым движением утирает влагу с лица. Липкая струя пота скатывается по спине и покрывает кожу мурашками. Джеи сглатывает нервно и с силой закусывает губу, когда боль вновь расплывается в области грудной клетки. Папа чуть крепче сжимает омут сильных рук вокруг шеи и тихо шепчет. — Папа ведь заботится о тебе, Джеи. Не плачь и люди не смогут понять, когда тебе больно. — Его ладонь движется по шее вниз и давит на ноющую грудную клетку. — Боль слишком сильное оружие, Джеи, похорони её внутри себя. Джеи чуть шипит и губу закусывает сильнее. Улыбается папе, улыбается ярко и слезам вытечь не даёт. Боль не по её воле почему-то лишь её и касается, да секущей проникает глубоко за грани дозволенного. Почему, почему? Джеи не знает. Ей больно, но она хочет знать причину. Папа улыбается в ответ уже совсем искренне и берёт дочь за руку. Его движения отныне мягкие и осторожные, словно утренний туман после долгой грозы. Джеи нравится тепло папиных рук. Джеи нравится его улыбка и что он говорит. — Ты умница, Джеи. Папа гордится тобой.

***

Джеи исполняется тринадцать, когда она впервые чувствует ненависть к своей родственной душе. У неё на носу важный конкурс, а вместо усердной подготовки она сжимается комочком на кровати и шипит сквозь зубы отчаянно. Кости ломит адски, жжёт нечеловеческими муками и словно трещат по швам. Череп крошится на несколько частей и срастается заново неестественной химерой, потому как под кожей упругой боль вспыхивает снова. Джеи шипит, кусает ладонь злостно, желает подать знак душе, что сейчас ей особенно больно, что сейчас совсем не до этого. Конечно, её просьбу не слышат (или просто игнорируют). Конечно, Джеи всё равно встаёт на ноги и уверенно идёт на злосчастный конкурс, занимая там первое место. Она думает лишь о том, что готова родственную душу свою собственноручно пустить на корм диким животным, лишь бы впервые самой стать инициатором этого кошмара. И плевать, что ей тоже будет больно. Джеи даже не всплакнёт.

***

Ей исполняется пятнадцать, когда чужая боль становится обыденностью. Простой, совсем маловажной деталью. Джеи стучит ногтём под стать тиканью часов и хмурится едва ли. На лице играет слабая улыбка, когда она слышит звонок с урока. Это давно стало привычкой – улыбаться боли в лицо и давится воздухом с удовольствием блаженным. Джеи изучает свою родственную душу досконально и быстро составляет график "моментов X" С утра боли нет совсем, лишь изредка покалывает на кончиках пальцев не то от мелких царапин, не то от слабых ожогов, но для Джеи это не ощущается вовсе, да и бесит не так сильно. К обеду боль разгорается с удвоенной силой и достигает своего апогея. Ломит всё, что только может и не должно в принципе. Наплывы ледяной дрожи сменяются огненными хлыстами, и багровыми полосами иллюзорно покрывают тело. Клеймо выжигают с упоением, на что Джеи кривится иногда, меж пальцев сжимает карандаш чуть сильнее, но виду больше не подаёт. Вечером всё сложнее. Вечером остатки ноющего напряжения дают о себе знать ровно перед сном. Вечером всё сложнее гораздо, потому как Джеи позволяет себе выдыхать сквозь плотно сжатые челюсти чуть громче и до красноты впиваться ногтями в ладони. Джеи не плачет совсем, потому что ей больно. А отец говорил что боль – не причина для слёз. Джеи верит отцу с преданностью почти животной и неправильной. Переворачивается на другой бок и забывается в бессмысленных рассуждениях, лишь бы к привычной боли не возвращаться. Она смиряется молча, не издавая даже всхлипа тихого с шёпотом надежды.

***

Джеи исполняется восемнадцать, когда к ним в класс приходит она – девчушка из деревни с огнём в глазах слишком ярким. С зажатыми движениями и ядовитой оболочкой. Джеи думает, что такую сломают быстро. Людей-страдальцев с уверенным взглядом всегда ломают быстрее обычного. Вот почему Джеи своей болью наслаждается и уверенность прячет за спокойствием змеиным. Девчушку из деревни зовут У Сыльги. И на счёт “страдальцев” Джеи явно оказывается права. У девчушки буквально на лбу нарисован огромный чёрный крест с обречением на неизбежный конец. Джеи за этим наблюдает со стороны и ждёт не пойми чего, словно хищник в кустах. Сыльги скалится на издёвки в ответ. Плюёт с мазхостким удовольствием в лицо обидчиков и, безусловно, получает за это почти сразу же. Джеи продолжает наблюдать издали, с опаской, потому как у самой начинает противно колоть меж рёбер. Колоть. Сейчас. Погодите… Джеи с места не двигается, взгляда напряжённого не отводит и беспокойное дыхание пытается выровнять. В том-то и суть, что пытается. Боль ядовитым плющём обвивает правое плечо, когда Сыльги толкают в стену и та ударяется рукой безбожно, бросая очередные колкости. По швам трещит весь здравый смысл. Кажется, что неправильно это – вот так встретить свою родственную душу и ничего не делать. Джеи поджимает губы и ощущает, как противно тянет кожу вокруг глаз. Она хочет плакать не от боли. От понимания, от ужасной несправедливости. Она продолжает наблюдать, как самоуверенную девчушку из деревни медленно ломают. На куски рвут всякое достоинство и опасно зубами клацают возле сонной артерии. Джеи не делает и шагу. Вроде бы вот она, та самая её мечта – пустить душу портящей ей жизнь У Сыльги на растерзание озлобленным псам школы Чэхва. Вот только внутри Джеи неприятно тянет виной и голосом хрипящим. Остановись, помоги. Действуй. Не стой. Джеи позволяет переступить порог школьного туалета лишь тогда, когда холод из открытого окна пронзает насквозь. Когда огонь глаз Сыльги отныне тлеет размеренно в зачарованном смятении, и металлический запах оседает в лёгких ржавым налётом. Шаг-два. Остановка и взгляд безучастный. Джеи видит слёзы на чужих глазах и в необъяснимом желании их утереть застывает. Мозг даёт сбой, потому как одно лишь “родственная душа” становится флажком ярким-ярким и велит скрыться, терпеть, ненавидеть. Всё, что угодно, лишь бы не дать холоду в сердце отступить. Лишь бы не позволить слезам горьким-отрезвляющим с глаз сорваться. Она садится напротив Сыльги и рубит с плеча почти также, как отец когда-то. – Почему ты плачешь? – смотрит внимательно, изучая страх вперемешку с едкой усмешкой. Вопрос ей, видимо, совсем глупым кажется. – Потому что мне больно. – она хрипит и ухмыляется красиво до боли. Джеи на автомате сжимает своё плечо и обжигается словами горячими и такими искренними. Режущими получше любой стали. – Когда больно не плачут. – в конце дрожь вырывается совсем случайно, однако звучит жалко настолько, что Джеи моргает пару раз с усилием. Сыльги усмехается вновь и прожигает Джеи изучающим взглядом, словно ожидает подвоха в любую секунду. – А по-твоему, блять, смеются? – она защищается грубостью слов и чуть отползает, однако шипит и руку больную к себе прижимает покрепче. – По-моему либо терпят, – она повторяет движение за Сыльги и внимательно следит за тем, как стремительно расширяются чужие зрачки. – либо ненавидят. Она наклоняется близко максимально, в бурлящем желании не сдерживается больше желает закончить наконец этот цирк с уродами, однако в последний момент замирает. Сыльги смотрит со слезами на глазах и дрожит всем телом, когда тянется рывком обнять Джеи, игнорируя пульсирующие виски и привкус солоноватый на губах. Джеи понимает, что ненависть просачивается куда-то сквозь чан её копящегося негатива и растворяется вовсе. Тепло рук Сыльги проникает под кожу. Её всхлип утопает в рукаве пиджака Джеи, однако наживую пронзает грудь. – Извини. Джеи не говорит ей замолчать, потому что если хоть слово сейчас скажет, порыву больному, неправильному больше противится не сможет и заплачет также ужасно-отчаянно. Она проводит по чужой макушке, как когда-то успокаивала мама, и голову к потолку поднимает. Джеи сейчас так больно и хорошо одновременно, что этот абсурд с каждой секундой нарастает жжением в глазах. Она едва слышно хмыкает и резко замирает. Нет. Нет, нет, нет… Только не это. – Ты плачешь? – Сыльги говорит это без усмешки и прижимается ближе, когда Джеи шмыгает вновь и дрожит всем телом. – Нет. – верится в это с трудом даже самой Джеи, поэтому голос дрожит ужасно и сейчас кажется таким слабым и беспомощным, что становится тошно. Джеи проглатывает тяжёлый ком и почти успокаивается, однако голос У Сыльги – слишком ласковый – рушит фундамент окончательно. – Почему? Что? – Что? – Джеи недоумённо опускает голову и встречается с поглощающим её любопытством карих радужек. – Почему ты не плачешь? – её глаза красные, а небольшой кровоподтёк на губе всё также бросается в глаза. Джеи ловит себя на просто ужасной мысли, что хочет чужое лицо в будущем уберечь от подобного. И от всего в принципе. – Потому что больно мне. Очень. – и всё таки срывается. Теперь уже она утыкается Сыльги в плечо и жмурится изо всех сил. Так бесит, блять, невыносимо бесит. – Но сейчас же хорошо? Хотя бы немного. – Сыльги умудряется как-то певуче прошептать эти слова и руками обвить чужую шею. Они, вообще-то, сейчас сидят на холодном кафеле в школьном туалете. Сыльги, вообще-то, вся покрыта синяками и гематомами. Сама Джеи, в конце концов, на грани истерики вперемешку с чувством безопасности в руках таких желанных с царапинами и ожогами. Как ей в принципе хорошо быть может? Однако Джеи всё равно отвечает искренне и с теплотой. – Да. – Так позволь себе поплакать от счастья. – голос Сыльги обволакивает пониманием и в объятиях сжимает посильнее. Джеи, неожиданно для себя самой, позволяет. Добровольно погружается в этот океан беспросветной горечи и накопленные слёзы, кажется, одним неконтролируемым потоком выпускает на волю. Сыльги тоже позволяет. Гладит по голове и просит прощения отчаянно. За то, что своими словами острыми лишь о себе всегда думала и гордость свою желала доказать. За то, что о Джеи не задумалась ни разу и вынуждала всю эту боль ужасную терпеть. За то, что саму Сыльги берегла трепетно. Джеи тоже жаль. Тоже извиниться хочется, но она лишь обнимает сильнее и всхлипывает впервые за десять лет. Отца сейчас нет рядом, чтобы за это сделать Сыльги больно и Джеи ни за что не позволит, чтобы это хоть когда-нибудь случилось.

***

Джеи исполняется девятнадцать, когда она впервые чувствует себя счастливой. Ведь она не плачет, когда больно. Она плачет, только когда хорошо.