Ярче звёзд

Они познакомились несколько лет назад. Юнги тогда сидел в кресле и, как ему казалось, бесконечно наблюдал за суетливым персоналом местной больницы. Маму он отправил домой, потому что слышать её вечные тяжёлые вздохи порядком надоедало. А видеть жалость — раздражало. Никто не виноват в том, что случилось, Юнги это понимал. Жаль, что его родные и близкие до сих пор не могли принять и каждый день с натянутыми улыбками утешали его, говоря, что он сильный и справится. Юнги знал, что он сильный, но рак, с которым он боролся уже второй год, был куда сильнее. Даже нет, не так. Он был жестоким, необъяснимо жестоким и несправедливым. Но все стадии давно прошли. Юнги принял свое положение. Ему всего семнадцать, и, возможно, где-то внутри он ненавидит это всё и не понимает: за что и почему именно он. Он же ещё так молод, в жизни ничего не успел, а её уже забирают. Он даже влюблен ни разу не был. Умереть, не ощутив влюблённость, — очередная жестокость болезни. Но, видимо, кто-то сверху все-таки сжалился, потому что в один из таких дней он познакомился с новеньким в их центре. Пак Чимин — так мальчика звали. Он всегда сидел в кресле рядом и громко смеялся, когда к нему приходили друзья и родители. Юнги не понимал, как можно улыбаться в таком месте и в таком положении, а потом, со временем, понял: можно. Можно, когда рядом с тобой люди, которые не пытаются задавить тебя грузом жалости и вины. Чимин был не таким. Он, когда увидел Юнги, сразу с ним заговорил, и весь час, что они сидели под капельницами, он болтал без умолку обо всем на свете. Юнги это поражало, потому что он не слышал ни одного слова о их положении. Юнги нравилось это. Он впервые за два года почувствовал, что с ним общаются искренне. Не потому, что хотят утешить, а потому что хотят рассказать о бабушкином коте, который каждое лето приносил мышей к ней в кровать, или как однажды в детстве Чимин потерялся в лесу и встретил семью ёжиков. Юнги любил слушать мальчика. Он наслаждался его голосом и забывал о недуге. Рак теперь был на втором месте. Сейчас только 8:20 утра, а в палате уже шумно. Тут пятеро детей, и все с родителями. Юнги же все высматривает Чимина. Ждёт его, кажется, так же бесконечно долго. Но стоило ему отвлечься на входящее сообщение от матери, его отвлек голос, и он так и оставил сообщение без ответа. — Хён, привет! — и снова эта радостная широкая улыбка, и Юнги сам невольно улыбается. — Привет, мелкий, — он скучал по нему. Они не виделись почти три дня. Чимин уезжал с родителями в небольшое путешествие на остров. Сейчас будет рассказывать, и Юнги уже приготовился умиляться над нелепыми историями. — Как отдохнул? — Супер! — радостно объявляет, показывая большой палец. — Сделал кучу фотографий и привёз тебе небольшой подарок, но подарю после приёма лекарств. Сходим потом пообедать? — Хорошо, — соглашается Юнги и, повернув голову, с улыбкой наблюдает, как Чимин зажмуривается и стискивает зубы, когда ему ставят капельницу. Мальчик очень боится иголок, врачей и всего, что связано с больницами, но почти всегда держится молодцом. — Эй, Чимин-и, возьми меня за руку, — предлагает он, и мальчик, робко посмотрев на него, тянет свою маленькую руку и сжимает крепко, тихо благодаря. Они уселись в летнее кафе на веранде, заказали по молочному коктейлю и по порции сладких пирожков. Юнги, оперевшись щекой на ладонь, с улыбкой наблюдает за Чимином, пока тот яро и громко что-то трепещет о своих рыбках в аквариуме, и засматривается на него, поражаясь красотой. Его русыми, слегка кудрявыми волосами, большими карими глазами, немногочисленными веснушками на щеках и переносице. Он, как маленькое солнышко, всегда излучает тепло, радость и спокойствие. А его щечки — это вообще отдельный вид милоты — пухленькие, розовенькие, и кончики пальцев Юнги покалывает, потому что он ощутить хочет эту мягкость. На губы он смотреть себе запрещает, потому что внутри, где-то в желудке, там, где с каждым днем все умирает, расцветает приятное щекотание, словно маленькие цветочки распускаются и своей сладостью манят таких же маленьких пчелок, что прилетают вместе с бабочками и устраивают настоящую бойню за местечко. Боли Юнги не чувствует, лишь приятные волны, что протекают по венам прямиком в сердце, заставляя его биться в разы сильнее. — И я, значит, еду на этих роликах, — о, он уже тему сменил. Юнги широко улыбается и чуть мотает головой, когда Чимин грозно сводит брови и надувает губы. — Ты не слушаешь меня! — А, нет, Чимин-а, я слушаю! — врасплох застали. Вот ведь. Ему же о рыбках говорили, какие ещё ролики? — Ну и что я сказал? — складывает руки на груди, продолжая недовольно, даже угрожающе как-то смотреть, а Юнги улыбаться перестать не может, потому что маленькое солнышко выглядит безобразно прекрасно и мило с тонкой пенкой над верхней губой от молочного коктейля. — Ты ехал на роликах… и… и… и… — Юнги губу кусает, и Чимин вдруг ярко улыбается. — Да, я ехал и упал! Врезался в столб! — начинает хихикать, прикрывая губки малюсенькой ладонью. Юнги однажды спросил, откуда у него такая привычка, ведь нельзя скрывать столь очаровательную улыбку. А Чимин расстроенно ответил, что в школе многие его дразнили из-за кривого переднего зуба, и с тех пор он стесняется. А Юнги не видит ничего ужасного и некрасивого. Просто не может. Потому что весь Чимин красивый. Необыкновенный… — Ты ничего не повредил? — беспокоится и тянется к его руке, накрывает своей сверху. Чимин вздрагивает и смущенно опускает взгляд на их руки. Это все не остается незамеченным. — Хён, с тебя ещё два коктейля! Юнги хмурится. — Это ещё почему? — Потому что ты не слушаешь меня! — смотрит так грозно, как маленький воробушек, но не страшно Юнги, он умиляется, рассматривая внимательно недовольное личико, и так засмеяться хочется, потому что губки пухлые надуваются и выглядит Чимин невероятно забавно. — Мне тогда десять лет было! Юнги виновато заламывает брови и неловко улыбается. — Ладно, какие будешь? — Шоколадный и ванильный! — А ничего не слипнется? — усмехается он и, видя сморщенный носик, всё-таки смеётся. Отворачивается, чтобы подозвать официанта, и тело вдруг дрожью сладкой прошибает, когда его ладошку переворачивают и гладить пальчиками крошечными начинают так ласково, бережно и невесомо, что Юнги через плечо взгляд бросает, чтобы увидеть это и навсегда в своём сердце сохранить.

***

Юнги пытается уснуть, но мысли в голове сопротивляются. Он всё думает о Чимине и о том, как же один человек, который так внезапно появился в его жизни, смог с ног на голову её перевернуть. Если Юнги думал, что покинет этот мир, так и не познав главное чувство — любовь, то он ошибался. Теперь он пропитан этим весь, полностью. Возможно, он унесет признания с собой в могилу, и никто никогда не узнает в этом мире, что сердце Мин Юнги любило, в то время как умирало. И ничего страшного в этом нет. Не обязательно знать всем, главное, что об этом знает сам Юнги. Знает и любит. Очень-очень любит. Он верит, что если здесь и сейчас они с Чимином не будут вместе, то там, где-то далеко-далеко за звездами, им суждено будет вновь увидеться и любить друг друга так сильно, как только это возможно. Можно было бы задать вопрос: как вообще какой-то маленький пацан так с ума свел? А Юнги ответит: потому что Чимин не обычный пацан. Он солнышко. Он маленький неугомонный комочек жизни, в котором Юнги растворился, забывая о недуге и страхе. С ним снова жить хочется, точнее, с ним он живет, даже не думая о том, что однажды всё закончится. Он испуганно вздрагивает, когда по его окошку что-то стучит. Живет он в доме на первом этаже, и это его немного напрягает. Продолжает лежать, но когда слышит тихое и до боли любимое: «Хён, это я», вскакивает с кровати и открывает окошко. Там Чимин стоит с широкой улыбкой и с пакетом в руке. — Ты чего тут забыл, дурилка? Время три ночи! — Знаю, — фыркает Чимин и залезает в комнату. Скидывает с себя куртку и плюхается на кровать. Комнату не рассматривает, потому что был здесь уже сотню раз. — Мне не спалось, я насмотрелся японских ужастиков, и мне стало страшно, можно я у тебя останусь? — То есть ты смотрел до трёх ночи ужастики, тебе стало страшно у себя дома, где у тебя родители, но ты ночью один пошёл ко мне? — Ну да, — пожимает плечами и хмурится. — Я бежал, а когда бежишь, не так страшно, — Юнги тихо смеётся и, подойдя к кровати, треплет мальчика по волосам. Ну что за чудо? Любимое чудо. Они укладываются на кровати. Чимин так испугался, что даже пижаму захватил и, судя по пакету, успел в магазин забежать. Он принес по баночке сладкой газировки и разных солёных снеков, все, которые Юнги так обожает. — Хён, — шепчет Чимин, громко чавкая. Юнги улыбается, берёт салфетку в руку и аккуратно вытирает чужие губки, что блестят от слюны. Ну это от греха подальше. Да и негигиенично же, ну! — Что? — А давай выпьем? — Не понял? — Ну, алкоголь! — он присаживается ещё ближе и шепчет почти на ухо. — Я у отца немного отлил виски или коньяк, ну не знаю, что-то желтое и противное, — и, нырнув в пакет, достает пластиковую бутылку. Юнги расширяет удивленно глаза и переводит взгляд с бутылки на мальчика. Тот поджимает губки и часто-часто моргает. Алкоголь они никогда не пробовали, да и рано им ещё. Да и не следует. Но разве можно что-то откладывать на потом? Когда это «потом» может и вовсе не настать? — Давай немного попробуем, пожалуйста? Это один из пунктов моего списка желаний! — он достает следом небольшой блокнот, открывает его, но заглянуть не дает. — Ладно, только по глотку! — соглашается Юнги. Чимин радостно хихикает, открывает бутылку и подносит к носу. — Фу, гадость! Юнги усмехается. — На вкус ещё хуже будет, — отбирает бутылку и первый делает глоток. Алкоголь обжигает горло, и он кашляет, а затем морщится. Чимин смеётся, и Юнги не успевает ничего понять, как его ослепляет вспышка камеры. — Чимин-а, ты что делаешь-то? — На память! Это мой хён после первого глотка, — рассматривает фотографию на экране телефона, где Юнги морщится и выглядит, по мнению фотографа, безумно милым. Но Юнги не остается в стороне и устраивает самую настоящую фотосессию, когда Чимин, набравшись духа, делает свой первый глоток. И фото выходит самым невероятным, таким, что сердце Юнги в груди дыру пробивает. А после начинается веселье: они пьют по очереди, глупо смеясь и совсем теряя себя. Голова идёт кругом, и реальность исчезает. Они сейчас ни о чём не задумываются, просто сидят в кровати, поедая снеки, и пьют отцовское пойло, что на вкус ужаснее любых лекарств, которые им только приходилось пробовать. Чимин смеётся, когда почти падает в траву, и Юнги спешит его поднять, но запинается о куст и летит прямиком на него. Они решили выбраться на свежий воздух. Чимин где-то читал и знает, что если ты пьян, в себя прийти поможет прогулка. А прогуляться под окнами комнаты Юнги — самая лучшая и верная идея. — Хён, жаль, что ты этого не видишь, — вдруг неожиданно серьёзно шепчет Чимин. — Чего? — Звезды так ярко не светят, как светятся твои глаза сейчас. Это потому что я нравлюсь тебе? Дыхание Юнги прерывается, он приоткрывает рот и глупо моргает, теряя дар речи. Чимин все знает? Но как? Когда? — Знаешь, хён, я думаю, что мои глаза светятся так же, когда я с тобой, ты замечал? Юнги молчит и лишь кивает. — А знаешь, что ещё сейчас горит? — шепотом интересуется, понимая, что назад пути нет. Его поймали с поличным, да и алкоголь уверенности придал. — Нет, что? — так же шепчет в ответ, и Юнги прикрывает глаза, потому что горячее дыхание Чимина на собственных губах с ума сводит. — Моё сердце. Чимин широко улыбается и закрывает лицо руками, не в силах выдержать этого всего, но через секунду снова личико открывает и смотрит прямо в глаза. Юнги облизывает пересохшие губы и смотрит в ответ, без возможности отвести взгляд. В тусклом свете уличного фонаря он замечает, как бегает взгляд мальчика, нервно, трепетно, и решает, что сейчас идеальная возможность зачеркнуть ещё один пункт в списке его желаний. Поцеловать моего хёна. Он помнит. Это желание под номером два. Он видел, как бы от него не старались спрятать. — Хён, что ты… — но речь обрывается неожиданно громким вдохом, а глаза расширяются, когда Юнги накрывает его губы своими. Чимин расслабляется, дрожащими руками обнимает несмело за шею и отвечает. Их губы неумело сливаются в первом поцелуе, становясь влажными. Они ударяются зубами, хихикают и по очереди обхватывают губы друг друга. Дышат громко и сбито и снова смеются. Юнги отрывается через минуту и смотрит прямо в глаза, что мигают радостью и горят ярче любой звезды на небе. — А можно ещё? — без смущения просит Чимин. — Ещё? — сбито шепчут в ответ. — Да, хён. Ещё. Этого мало, мы же не знаем, когда всё закончится, да? Можно ещё немного? Потому что когда ты рядом, мне кажется, что я бессмертный. Поэтому поцелуй меня, я хочу ощутить эту жизнь в полной мере. И Юнги с улыбкой кивает. Наклоняется к своему солнышку, нежно прикасается ладонью к его вечно розовой и теплой щечке и целует. На этот раз дольше, слаще, чтобы они смогли запомнить эту жизнь как что-то хорошее и бесконечно прекрасное. — Если я уйду раньше, — шепчет он в губы, — я стану самой яркой звездой, чтобы ты знал — я всегда рядом. Чимин ласково улыбается, нежно прикасаясь пальчиками к его щеке. — Тогда я буду смотреть на небо каждую ночь. До последнего вдоха.