Закрывай глаза

      Весь Дуат спал. Души — уже немыслимую вечность. Смертные — всего пару… минут? Часов? Время в этом месте текло незаметно и неощутимо. Может, прошли уже десятилетия, а может, вечность.       Сет выдохнул. Он пытался думать о великом. О собственных завоеваниях, о былых битвах, когда он ещё чувствовал, как кровь стучит в висках, а песок скрипит под ногами живой, не мёртвой пылью. О крике побеждённого, об огне, вырывающемся из груди. О чём-то… божественном. Подобающим ему.       Но мысли упрямо возвращались к ней. Эвтида. Меренсет. Нефтида? Нет. Эв-ти-да Ме-рен-сет. Шезмочка. Просто его неуклюжая слуга. Неумелая черномагичка. Чудесная девушка. Изумительно красивая.       Он закопался руками в собственные волосы, подавляя желание встать и направиться в комнату этой шезму. Это было бы унизительно. Глупо. Недостойно Бога Пустыни, Войны, Бури. Недостойно того, кто когда-то разрушал царства одним взглядом.       Она — всего лишь слуга. Неумелая, забывчивая, всегда с синяками под глазами и с пятнами чернил на пальцах. Как она вообще умудрялась работать в опасных землях Верхнего Египта? Как не умерла ещё в юности, постоянно нарываясь на охотников? Такая неуклюжая, такая… живая? Просто… почему она?       Сет стиснул зубы. Вспомнил ту самую ярость — всепоглощающую, разрушающую, древнюю, будто она была старше самой Тефнут и Шу. Вспомнил, как не расслабил хватку на её горле, даже когда в её глазах заблестели слёзы.       Даже тогда, когда она, захлёбываясь, прошептала: «Прости», — сама не понимая, за что.       Он не отпустил. Не потому что хотел убить. А потому что не знал, что делать с собой. С этим чувством, разрастающимся в груди, как ужасное проклятие. С этой потребностью видеть её рядом с собой. С этой ненавистью — к себе, к ней, ко всему, что она пробуждала.       «Ты — Бог. Она — ничто».       Ничто… ничто… Что он вообще знает о ней? Что она смешно морщит нос, когда путается в папирусах? Что её голос дрожит, когда она рядом с ним, но она не уходит? Что она всегда пододвигается поближе? Даже если он отталкивает?       Он не знал о ней почти ничего. И она не знала ничего о нём.       Кроме сказок. Пересказов. Мифов, исказивших его лик до неузнаваемости. Она слышала лишь легенды — страшные, таинственные, всегда полуправдивые. Как можно знать того, кто сам не желает быть узнанным?       Он не открывался. Не позволял. Потому что в его душе — пустота. За этой маской — ярость и стыд. Потому что если она увидит — не ту фреску в храме, не великого и ужасного Сета, не сильного повелителя бурь, а того, кем он стал… Она сбежит. Так же, как и все остальные.       От столь… нетипичных для Бога размышлений, Сета оторвал тихий, но достаточно болезненный для ушей глухой удар.       Будто чьё-то неуклюжее тело соприкоснулось с каменной колонной за стеной. Сет замер. Его слух, изнурённый молчанием Дуата, уловил ещё одно движение — скрип ткани, шорох шагов… и тихое, едва слышное ругательство, прерванное подавленным всхлипом.       Он, конечно, узнал этот голос. Узнал бы его даже среди тысяч — слишком живой, слишком глуповато-человеческий. Эвтида. Конечно. Кто же ещё мог среди ночи заблудиться в коридорах великой гробницы, как мышь в храме?       Сет вскочил. Слишком быстро. Слишком остро, будто в него вонзили кинжал. На миг он сам себе показался не богом — человеком, вздрогнувшим от испуга. Слишком живое чувство. Слишком смертное.       «Она того не стоит», — прошептал разум. Но тело уже шло. Сквозь тени, сквозь коридоры, сквозь тяжесть собственного презрения к этим исфетовым чувствам. Он шёл к ней — и не мог остановиться.       Сет не ошибся.       Он нашёл её почти у одной из колонн. Эва сидела на коленях, прижавшись к стене, одна рука сжата в кулак, другая едва касалась пола, будто вот-вот отвалится от тела. На губах — след крови. На щеке — рваная царапина. Он шагнул ближе — и Эвтида вскинула брови.       Испуг. Нет, не страх перед смертью. Не ужас перед тем, что он может сделать. Страх потерять остатки достоинства. Страх быть увиденной такой — слабой, неидеальной. И всё равно она не отпрянула. Только прошептала:       — Прости. Я не хотела… потревожить.       Он смотрел на неё, и в нём снова шевельнулось это страшное, невозможное, безымянное. Не любовь — он слишком горд для любви. Не жалость — он слишком жесток для жалости. Не вожделение — он слишком устал даже для желания.       Что-то другое. Что-то глубже. Что-то настоящее.       Сет не сразу понял. Он даже не подумал: Спит? Плачет? Боится?       Нет. Просто замер. Смотрел.       И что-то глубоко в нём дрогнуло.       Он шагнул ближе.       — Ты… — Начал было он, но голос прозвучал слишком громко, слишком властно. И в следующую секунду — уже тише: — Почему ты не спишь?       Она вздрогнула. Но не обернулась.       Он видел, как она стирает слёзы — неловко, как провинившийся ребёнок, надеявшийся, что грозный взрослый уйдёт. Сделает вид, будто ничего не было.       Но он остался. Молчал. Просто смотрел. А потом — медленно сел рядом.       — Что случилось?       Она замерла. И долго, мучительно долго молчала. Лишь её дыхание, частое и сбивчивое, заполняло комнату. Наконец, она выдохнула:       — Я не должна их видеть… — Тихо. Почти неслышно. — Шезму не снятся сны. Никогда. Но они приходят. И я… я ничего не могу с этим сделать! — …И внезапно её голос сорвался — с тонкого, ломкого шёпота на резкий, неуправляемый крик, — Я не должна их видеть! Не должна!.. Они… приходят… каждый раз… — Она захрипела, и тут же зажала рот рукой, будто боялась, что вырвется что-то такое, от чего даже Бог хаоса будет в шоке.       Её плечи затряслись. Рука, сжимавшая волосы, дрожала. Казалось, будто она пыталась выдрать из себя эти сны — занозы, засевшие слишком глубоко в обезумевшем разуме. Лицо скривилось, но не от боли — скорее от ужаса, бессилия и злости. Слёзы катились по щекам, а она их стирала, судорожно, до красноты, как будто можно было стереть вместе с ними всё: образы, звуки, страх, засевший в ее мозгу также глубоко, как бессонница.       — Я… я пыталась не спать… — Выдавила она сквозь слёзы, — Я боюсь заснуть, понимаешь? Потому что каждую ночь я там. В огне. В чужом теле. И я… умираю. Снова. И снова. — Голос её трескался, срывался, пропадал. — А когда просыпаюсь — не знаю, кто я. Не знаю, где. Не знаю, зачем я жива, если снова должна туда…       Она прижалась головой к колонне. Закусила губу, и Сет видел — до крови. Руки её обхватили себя за плечи, как будто только это и удерживало её тут.       — Я… не могу больше… — Почти беззвучно.       …Сет выдохнул. Его руки — те самые, что однажды разрывали плоть Богов и ломали кости царей — дрогнули. Он не знал, что делать с этим — с её словами, с её страхом, с её чувствами…       Он хотел отвернуться. Хотел сказать что-нибудь отстранённое, ледяное, что поставило бы границу — между ним и ней, между богом и слугой. Но пальцы сжались в кулаки. И он сказал совсем не то, что должен был:       — Ты не одна.       Слова были простыми. Но даже в них звучала чуждая ему нежность. Он не помнил, когда в последний раз произнёс нечто подобное — простое человеческое утешение. Столь ненавистная ему ласка.       Она не поверила. Сет это почувствовал. Но и не отвергла. Просто замерла, дыша так, будто каждый вдох причинял ей огромную боль.       Он — Бог разрушения, бури, ярости. Не утешитель. Не спутник. И уж тем более — не тот, кто протягивает руку дрожащему, изломанному существу.       Но он всё-таки протянул.       — Встань, — Сказал мягко, почти шёпотом, будто боясь спугнуть.. — Пойдём со мной.       Она подняла на него глаза — красные от слёз, уставшие, но всё ещё удивительно живые. Сет почти почувствовал, как этот взгляд обожёг что-то внутри него — там, где раньше была только пустота.       Эвтида не спросила куда. Просто вложила ладонь в его руку, неуверенно, осторожно, как будто всё это было романтичной грезой. И он, на мгновение, сжал её пальцы. Так несвойственно для бога. Так неправильно — и так правильно одновременно.       А Сету впервые в его долгой жизни не хотелось быть яростью. Не хотелось быть хаосом. Быть Богом. Только рядом с ней ему захотелось стать просто… мужчиной. Собой.       Длинные коридоры и лабиринты Дуата пожирали каждый звук, каждую вибрацию — периодические всхлипы Эвы и тяжёлые шаги Сета. Над ними нависали арки, выточенные из чёрного базальта, что были усеяны древними письменами, которые уже никто не читал. Не мог прочитать. Кости были вмурованы в стены — белый и гладкий жемчуг тех, кто посмел переступить дорогу покровителям смерти.       Сет шёл чуть впереди, но не отпускал её руку — ни на миг.       Холодный пол дворца со временем сменился на мягкий песок — не такой, как в царстве Сета — мягкий, холодный, чужой. Но успокаиващий. Так и приглащающий прилечь на него и заснуть вечным сном.       Она молчала. Но будучи человеком, существом любопытным, наверняка задавалась вопросом, который озвучить вслух не было сил: «Куда мы идём, и сколько нам ещё идти?»       — Река душ. — Сет провёл рукой по её волосам, мягко направляя её взгляд в сторону влажного тумана, что начал клубиться впереди… — Ты наверняка слышала о ней на учениях в храме. Но ни один смертный не знает всей правды.       Эвтида едва заметно поёжилась, сжимая изящными дланями пальцы Сета.       — Говорили, что это место очищения, — Прошептала она, — где души избавляются от боли и тревоги… перед тем, как уйти.       — Почти правда, — Кивнул Сет. — Вы не знаете одного: Река протекает через водопад, что способен очистить. Раскрыть правду. Каждую рану. Каждую ложь, что ты сказала себе. Каждую истину, от которой Ка хочет спрятаться. Это… не больно. Но страшно. Иногда пугает до онемения.       Эвтида потерла пальцами уставшие глаза. Она не боялась. Просто… устала.       — Но ты справишься, шезмочка. Ты же смелая девочка, не так ли?       Уголки её губ дрогнули в вымученной полуухмылке, когда они прошли через полупрозрачную пелену тумана, и впереди показался силуэт лодки — длинной и узкой, словно царский гроб, покрытый чёрной древесиной, переливающейся в тусклом свете мерцающих звёзд Дуата.       Она почти не касалась воды — просто скользила над поверхностью бездонной реки. По краям её тянулись вытянутые животные рога и резные барельефы — символы смерти и возрождения, вырезанные древними мастерами, давно покинувшими мир живых.       Эвтида замерла у кромки, устремив взгляд на лодочника, чьё имя было ей известно — это был Акен — бараноголовый Бог, перевозящий души через западную часть Нила.       Сет подошёл к лодке, наклонился и крепко взял Эвтиду за руку. Без слов, без спешки — просто поднял её на борт, удерживая так, чтобы она не упала. Ее ноги коснулись тёплой древесины, и он отпустил руку, но не отступил.       Акен не сказал ни слова. Лишь рвано кивнул и махнул веслом, отправляя лодку в путь.       Она плыла по реке невесомо, погружая путников в столь редкий момент покоя. Туман расступался перед лодкой, а ужасные крики неупокоенных душ, о которых шептали жрецы Анубиса, даже не дали о себе знать. Существовали ли они вообще, или просто замолкли, чтобы не тревожить и так измученную Ба смертной — никто не знал. Или не помнил. Сет не был в Дуате слишком давно, чтобы понять. Но ему было плевать.       Ведь рядом прямо сейчас была Эвтида, чьи внутренние демоны успокаивались под пеленой тьмы и растворялись в тишине, а беспокойное сердцебиение наконец нормализовывалось.       Водопад возник внезапно, как мираж: белая стена воды, падающая в пустоту, но не издающая ни звука. Он был так далеко и близко одновременно — если бы Эва была сейчас одна, то никогда бы не поняла, когда сходить на берег.       Но сейчас она с Богом…       — Нам ещё долго. Успокойся. Попробуй… — Сет обвил рукой тонкую талию, притягивая Эву к себе и согревая теплом собственной, мощной Ка. — Поспать.       — Спасибо, — Прошептала она, закрывая глаза и наконец почувствовав успокоение. И как Сет раньше не заметил её страданий?       Он склонился ближе, и спустя мгновение их губы наконец встретились. Поцелуй был лёгким — без притязаний, без борьбы за власть. Только он и она. Живые. Здесь. Впервые за долгое время — настоящие.       Она положила голову ему на плечо. А он обнял её, не сдерживаясь. И впервые за сотни лет позволил себе — просто быть.       Эвтида уснула в его объятиях. Тихо. Спокойно. Она — мученица, которую наконец перестали изнурять параличи и кошмары.       Лодка плыла по реке, сквозь безмолвный Дуат, мимо теней и звёзд. Акен не оборачивался. Он всё понял.