Грязь

      Клубы пара плавно разлетаются по комнате, медленно тянутся в сторону открытого балкона. Сладость какой-то сомнительной жидкости из пода оседает на языке. Старый диван скрипит под тяжестью тела. Лололошка делает затяжку, пустым взглядом смотря на заканчивающийся блистер таблеток. Еще пара приемов и придется снова выпрашивать фармацевта продать нейролептики по просроченному рецепту.       Не так он представлял себе самостоятельную жизнь в другом городе.       Когда-то у Лололошки были цели, мечты, надежды. А теперь есть только прокуренная квартирка, которую он снимает подешевке у какой-то противной бабульки, и зависимость от чертовых анипсихотиков. Из дальнего угла с иконы на него осуждающе смотрит Богородица. Голова падает на спинку дивана. Разглядывая на трещины на посеревшем потолке, Лололошка снова задается одним и тем же вопросом.       В какой момент он свернул не туда?       Все же так хорошо начиналось. Он поступил в один из лучших университетов страны, стабильно ходил на психотерапию, состоял в прекрасных отношениях, где он любил и его любили в ответ так же сильно.       Почему все рухнуло?       Почему теперь он отчисленный торчок, бегающий по подработкам, чтобы заработать на новую упаковку таблеток?       Жалость к себе давно пропала. Сейчас на ее месте только пустота. Противная, сидящая где-то под ребрами, распространяющаяся по организму, как метастазы.       Нога дергается, задевает стоящие у дивана бутылки из-под пива и энергетиков. Их количество по всей квартире уже приближается к сотне. Падение на социальное дно такое быстрое и незаметное. Лололошка даже не может понять когда и как это началось.       Сколько времени прошло с его последнего посещения психотерапевта?       Сил на то, чтобы просто выйти из дома с каждым днем становится меньше. Даже поход в душ все больше кажется непосильной задачей. Хотя имеет ли это вообще смысл? Лололошка уже давно смирился со своим состоянием. Скоро дойдет до того, что будет стоять на коленях перед старыми иконами, держать в руках маленький нательный крестик, замаливая грехи, а потом сгниет в этой чертовой квартире. По ощущениям, разлагаться он уже начал, а приходы под таблетками все интереснее, значит и до религиозного бреда не так далеко.       Пора перестать думать. Нужно снова закинуться. Да. Ему просто нужна новая доза нейролептиков. Достаточно мыслей.       Лололошка хватает помятый блистер.       Раз. Два. Три.       Телефон рядом начинает вибрировать.       Четыре. Пять.       Кто-то очень настойчиво ему написывает.       Шесть.       Черт, да кому он сдался?       Семь.       Лололошка дважды касается экрана. Он зажигается, показывая уведомления. Дилан Эй Выйдешь? Есть кое-что       Горсть таблеток закидывается в рот. Уведомления стираются. Сообщения остаются непрочитанными. Лололошка не идиот. Он не из тех, кто бежит к бывшему по первому его зову. Даже если где-то глубоко внутри очень хочется. Даже если он делает это из раза в раз. Он никогда себе в этом не признается.       Запивает остатками чего-то непонятного из первой попавшейся бутылки. Снова бесцельное разглядывание потолка. Несколько минут и перед глазами начинает плыть. Трещины больше не линии облупившейся побелки. Это причудливые завитки, расползающиеся по всем поверхностям, как давно засохший плющ. Такой мертвый. Лололошка ему даже завидует. Все вокруг приобретает желтоватые оттенки и колышется, как высокая трава при сильном ветре. Появившийся визуальный снег превращает мир в странную плоскую картинку — протяни руку, и она пройдет сквозь предмет. Все такое ненастоящее. И так легко внутри. Конечности ватные и гудящие. В голове наконец приятная пустота. Сотни тревожных мыслей исчезли. По лицу расползается глупая улыбка. Снова легко и спокойно.       Сколько он так сидит? Час, два, пять? В реальность возвращает гудение телефона. Снова. Рука совсем не слушается. Еле-еле дотягивается до телефона. Взять его кажется непосильной задачей. Он такой тяжёлый, будто весит килограмм сто, не меньше. Лололошка плохо понимает что делает. Буквы разъезжаются по экрану. Приходится напрячься, чтобы собрать их воедино. Дилан Я конечно могу ждать тебя бесконечно долго Но тебе пора вспомнить что такое свежий воздух Лололошка заранее знает, чем это закончится. Их встречи всегда проходят одинаково. Он миллион раз обещал себе перестать идти на них. Перестать читать сообщения. Кинуть его в блок и наконец выкинуть из своей жизни. Навсегда и без всяких "но". Говорил себе, что Дилан больше не тот человек, который ему нужен. Но в моменты, когда спадает эйфория от прихода. Когда таблетки больше не глушат, а, наоборот, ещё сильнее опускают в себя. Одиночество начинает сжирать. Давить так сильно, что хочется рыдать. Лололошке хочется с кем-то поговорить. Обнять кого-то. Он чувствует себя таким жалким, ничтожным. Очередным биомусором, который не заслуживает ничего, кроме осуждения и ненависти. Которому уже давно пора перестать существовать. Голова снова начинает забиваться мыслями о самовыпиле. В самом деле, кому от этого станет хуже? Родители отреклись от него. Друзья тоже. Дилан легко найдет себе другое развлечение. Мир не рухнет, если Лололошка прямо сейчас возьмет с кухни нож или закинет в себя все имеющиеся в доме таблетки. Желание умереть зудит в венах. Стоит поперек горла. Вены, артерии. Они такие лишние. Сердце такое странное. Лололошка чувствует как оно бьётся о ребра. Как сокращаются его мышцы. Снова приходит ощущение гниения изнутри. Противно. Мерзко. И все таки он глупый. Каждый раз надеется, что в этот действие таблеток закончится на эйфории. Что ему будет хорошо дольше обычного, а потом он уснет и проснется с привычной апатией. И каждый раз все повторяется. Из крайности в крайность. Из полного расслабления в разъедающую тревожность. Из странного счастья в истерику и ненависть к себе. Если бы рядом был кто-то. Остановить. Сказать, что он нужен. Что все ещё можно исправить. Кто-то единственный. Как бы ему не хотелось, Дилан всегда был и есть этим единственным. Лололошка ненавидит его за это. С самого первого дня знакомства. С первой сигареты напополам. Дилан тот, кто всегда слушает и слышит, принимает, не осуждает. Он с самого начала оказался тем, к кому Лололошка мог прийти после ссоры с родителями и высказать каждую свою мысль, даже самую бредовую, пришедшую в голову на эмоциях. И Дилан ничего не говорил, только позволял обнимать себя и заботился. Он всегда был тем, в ком Лолошка так нуждался. Никогда не просил ничего взамен. Может, это Лололошка был плохим? Не замечал того, что должен был? Не уделял внимания тогда, когда должен был? Не пытался услышать его, хотя должен был? Может, это из-за него Дилан начал употреблять? Когда эффект нейролептиков кидает Лололошку в эту истеричную крайность, он жалеет, что когда-то расстался с Диланом. Кто кого вообще бросил в трудный момент? А если тогда ещё был шанс все исправить? Если все было не так плохо, как придумал себе Лололошка? Если все и сейчас можно исправить? Поэтому Лололошка встаёт. Собирает себя в кучу. Завязывает свои сальные волосы резинкой, чтобы не мешались. Накидывает на плечи кофту. По пути задевает еле двигающимися ногами все бутылки на полу. Кажется, из одной что-то потекло на ковер. Потрёпанные синие конверсы завязываются с четвертой попытки. Входная дверь тяжёлая и противно скрепит. В подъезде стоит запах плесени и дешёвых сигарет. Лололошка разбавляет его запахом своей сладкой жидкости в поде. В лицо бьёт прохладный ветер и свет от уличного фонаря. От свежего воздуха сознание начинает трезветь. Зачем он вышел? К кому? К человеку, который когда-то его предал, а теперь бегает, пытаясь вернуть, и думает, что это совсем незаметно? Пусть сейчас Лололошка не лучше, Дилан навсегда останется для него предателем. И даже если минуту назад он чувствовал вину перед ним, это всего лишь эффект от таблеток. Хоть она все ещё скребёт внутри, Лололошка ее игнорирует. Какая уже разница кто больше виноват? Дилан мог выбрать другой способ справиться с проблемами. Мог остановить, а не молча смотреть как Лололошка собирает вещи и уходит. Но глупая, абсолютно смехотворная надежда, что Дилан все же не такой. Куча тревожных, прививающих вину мыслей, что все это произошло, потому что Лололошка был недостаточно хорош. Все это давит и заставляет идти дальше. Соседний двор. Пошарпанная пятиэтажка. Подъезд, в котором живёт от силы два человека. Снова тяжёлая скрипучая дверь. Запах канализации и сигарет. Далеко не дешёвых. Тех, что курит именно Дилан. Видимо, давно ждёт. Но Лололошка не идёт к нему сразу. Стоит под лестницей, вдыхает пар из сгорающего картриджа. Мнется, как перед первым свиданием. Тогда он хотел понравиться Дилану. Показать все самое лучшее в себе. А сейчас в голове мешается коктейль из начинающегося отходняка, вины и отвращения. К кому из них последнее Лололошка не уверен. Трезвый он ушел бы отсюда. Да и не приходил бы вовсе. Но когда он последний раз был действительно трезв? Год назад? Полтора? Вина снова давит на горло. Ребра трещат от ее натиска. Лололошка слышит их хруст. Вина перед собой восемнадцатилетним, который только бросил прятаться от проблем за горстями таблеток, пообещал себе больше не возвращаться к этому и попросил Дилана следить за ним. Недолго же он продержался. Под выплёвывает остатки жидкости и начинает мигать. На языке противный горький вкус. Красный свет в темноте больно бьёт по глазам. Теперь есть повод все таки подняться к Дилану: нагло выкурить у него пол пачки сигарет. Лололошка убирает под в карман джинс и поднимается по лестнице. Пролет между самыми пустыми четвертым и пятым этажами. Чем он ближе, тем сильнее в нос бьёт запах табака. На облупившемся подоконнике сидит Дилан. Все такой же растрёпанный, с наушниками на шее и в огромной черной толстовке. Когда-то Лололошка любил воровать ее и ходить так сутками, пока с него насильно не стягивали, чтобы постирать. Только химический ожог под носом напоминает, что этот человек — не тот Дилан, которого он когда-то любил. — Я уж думал не доползешь. — хмыкает Дилан в своей манере. В тусклом свете подъездной лампы блестит его пирсинг. Когда-то Лололошка любил ворчать на этот чертов змеиный укус, слишком неприятно он цеплялся за кожу во время поцелуев. — Дуй сюда, а то один все выкурю. Помятая пачка сигарет и зажигалка в тонкой подрагивающей руке. Лололошка молча берет, не желая снова вспоминать, как было когда-то. Мозг подкинул уже достаточно воспоминаний. Прислоняется к грязной стене рядом. Прикуривает. Чувствует на себе пристальный взгляд. — Долго пялиться будешь? – голос хриплый после нескольких дней молчания. — Да на тебя без слез не взглянешь. Лололошка поворачивает голову. Смотрит в его бледное худое лицо. В глаза снова бросается химический ожог под носом. — А сам то. — У меня хотя бы есть своя квартира, образование и приличная работа. — И много ли это значит на социальном дне? Дилан чертыхается. Противное, бьющее под дых напоминание. — Я уже сто раз пожалел и раскаялся. — Дилан цедит сквозь зубы. Вздыхает и встаёт с подоконника. Подходит слишком близко. — Только одного понять не могу, почему тебя это дно устраивает. Лололошка делает очередную затяжку. Смотрит устало, почти безразлично. Но где-то внутри шепчет назойливая мысль. Сократить расстояние до минимума. Прижаться. Сделать хоть что-нибудь, чтобы Дилан не смотрел на него с осуждением. Лололошка пытается заткнуть ее, засунуть куда подальше. — А что мне, расплакаться? — старается говорить максимально бесцветно, так безразлично, как только может. Но расплакаться хочет. Потому что трезвеющее сознание — его главный враг. Сталкиваться с реальностью больно, признает он это или нет. — Я уже давно смирился. Как там говорят, бывших наркоманов не бывает? Дилан качает головой и делает шаг назад. Ворует из чужих пальцев сигарету и затягивается. — Куда делся тот ты, который так боялся последствий наркомании? — Сейчас мне нечего бояться. Я уже гнию, Дилан. — истерический смех вылетает из груди. Подкатывает синдром отмены. Или очередной момент осознания, насколько все в жизни плохо. А может это одно и то же. — И ты начнёшь гнить, если не уже. Лололошка перестает понимать, что говорит. На несколько секунд прикрывает глаза, не желая видеть выражение лица Дилана. Явно оскорбленного, шокированного. Судя по затянувшейся тишине, даже не знающего что ответить. — Забавно получается. Ты говоришь о раскаянии, но продолжаешь употреблять. — голос дрожит. Тело трясется. Лололошка чувствует, как по его лицу расползается улыбка. — Где ж твои осознанность и ответственность, а? Талдычишь мне о вреде наркотиков, а у самого доза в кармане. Ни разу за эти два года не пришел ко мне без нее. А ты ведь знаешь. Все знаешь. — Да потому что это единственный способ удержать тебя рядом дольше, чем на пять минут. Я засел в этом болоте, потому что без веществ тебе не интересно. — Дилан взрывается. Почти срывается на крик. От этого голова начаниет звенеть. — Обвиняешь меня, но кто из нас большая жертва: наркоман или тот, кто с этим наркоманом связался? Не я виноват в том, что ты здесь. Это был твой выбор, Ло. Может, не в первый раз, но во второй точно. Ответное напоминание. Мерзкое, мерзкое, мерзкое. Липко оседающее на коже. Хочется помыться в кислоте. Ударить Дилана. Вырвать ему язык и запихать по самые гланды. Он не может. Не имеет права вот так кидать его в реальность. Такую отвратительную, гадкую. Снова навязывать ему чувство вины за то, что они оба зависимы. Лололошка не хочет иметь с этим дело. Хочет спрятаться. Сбежать. Хочет упасть на колени и просить прощения. Потому что знает. Все сам прекрасно знает. Но ему проще переложить ответственность на кого-то другого. Скинуть все на того, кто был ближе всех. Он ненавидит себя за это. Ненавидит признавать свои ошибки. Ненавидит свою инфантильность. Лололошка закрывает лицо руками. Сползает по стене на пол. Ком в горле и пробивающий тело озноб напоминают о необходимости новой дозы. Пальцы с силой сжимают волосы у корней. Нужно закинуться. Срочно. Чем угодно. Он слышит как Дилан подходит ближе и садится перед ним на корточки. Осторожно берет за руку и отводит ее в сторону. Смотрит в глаза с противной жалостью. Большим пальцем поглаживает тыльную сторону запястья. Чувствует учащенный пульс. Лололошка ощущает, как сильно пульсирует артерия в шее и хочет выдрать ее. — Что у тебя там? Не тот вопрос, который хотел услышать Дилан. Но лишь качает опущенной головой, бросает его руку и встаёт. — ЛСД. — он тянется в карман джинс и достает небольшой пакетик с белым порошком. — Этот последний. Больше не будет. Я имею ввиду, вообще ничего. — В честь чего? Лололошка встаёт вслед за ним. Голова идёт кругом. Он опирается рукой о стену и наблюдает, как Дилан высыпает порошок на подоконник, делая две дорожки. — Решил, что с меня хватит. Лучше возьму отпуск и лягу в рехаб, чем буду продолжать падать. И ты, кстати, все ещё можешь согласиться. Рехаб. Кажется, около года назад Дилан уже заводил разговор об этом. Целый месяц капал на мозги своими предложениями пролечиться. Лололошка отказывался. Тогда он не понимал масштаб проблемы. А сейчас считает, что уже поздно. Ничего в его жизни не изменится, только зря деньги потратит. Ещё и не свои. Так что к черту. Он принимает свёрнутую в трубочку бумажку и наклоняется к подоконнику. Зажимает одну ноздрю. Но прежде чем вдохнуть, немного выравнивается. — И кстати, все это тоже твой выбор. Я тебя ни к чему не принуждал. Порошок вдыхать неприятно. Он выжигает слизистую, оседает даже на нёбе. Какая-то его часть пытается высыпаться обратно, поэтому приходится резко задрать голову и снова осесть на пол. Сначала время кажется тягуче медленным. Оба сидят на сыром полу и просто смотрят. Вокруг — потому что все странное, яркое. Такое большое-большое. А они такие крохотные. Стены то приближаются, почти давят их своим весом, то отдаляются, будто их нет и никогда не было. Друг на друга — потому что видят будто впервые. Лололошка всегда считал Дилана красивым, но сейчас он кажется самым идеальным человеком на свете. И тот ожог под носом, который делал так больно весь вечер, теперь вовсе его не портит. Лололошка снова улыбается. Уже не истерично, как безумец. Одними уголками губ. Так мягко-мягко, как раньше улыбался каждый раз при виде Дилана. И в ответ видит в глазах напротив только обожание. То самое, по которому он так соскучился. Первое прикосновение одними пальцами. Осторожно, на пробу. Они сплетаются, перебирают, гладят. А потом время ускоряется. Ладонь к ладони. Плечо к плечу. Губы на губах. Уже без трепета и аккуратности, с напором, голодом. Пирсинг Дилана цепляется за все подряд: кожа, волосы, кофта Лололошки. Но им плевать. Тактильный контакт куда важне. Мир вокруг Лололошки куда-то перемещается. Он чувствует движение земли под ногами. Эффект от наркотиков или они действительно куда-то идут, он не понимает. В голове пусто. Только руки, руки, руки. Они повсюду, их слишком много и слишком мало одновременно. Губы, губы, губы. На лице, шее, плечах. Эхом разносятся стоны. Осознание, что они уже не в подъезде, а в квартире, приходит со звоном пряжки ремня. И вот они снова здесь. Лололошка снова стоит голыми коленями на полу с членом во рту и смотрит на Дилана снизу вверх. Выглядит так пошло, абсолютно по-блядски. За волосы тянут до боли. Все так сумбурно, быстро. Ему кажется, не прошло и секунды, как он уже хнычет лицом в подушку, пока его руки сильнее заламывают. Так хорошо, до сжатых пальцев и крика. Как-то Дилан спросил у Лололошки, почему он продолжает трахаться с ним, если сам бросил. В относительной трезвости это тяжело и стыдно объяснять. Но в моменте Лололошка готов даже вслух признаться, что за такие ощущения он готов на все . Ради этих ярких вспышек перед глазами, обостренного восприятия, отсутствия обязательств и экстаза он ещё хоть сотню раз употребит и Дилана заставит. Плевать, что это грязно и низко. Пока вторым вариантом – уничтожающее, всепоглощающее чувство одиночества, он будет соглашаться. Бедра горят, тело болит, а голос давно сорван. Дилан падает рядом, целует, стирает пальцами слезы с чужих щек. Эффект наркотика начинает спадать. Лололошка чувствует это и устраивается поудобнее на Дилане. Желания снова впадать в истерику нет, и он выбирает уснуть быстрее, чем она начнется.

***

Все болит. Голова раскалывается, а суставы ноют. Ощущение, будто умер лет так сто назад, но кто-то решил воскресить сознание, а тело так и разлагается. Отвратительно. Лололошка переворачивается с одного бока на другой и тянется рукой к прикроватной тумбе. В зависимости от того, что найдет на ней, поймет, в чьей именно квартире находится. Воспоминания о прошедших днях давно не сохраняются. Он нащупывает маленькую пластиковую чашу с таблетками и стакан воды. Значит, это квартира Дилана. Лололошка привстает, выпивает таблетки и обратно закутывается в одеяло. Вставать, пока неизвестные чудо лекарства не подействуют, не имеет смысла. Он лишь надеется, что это будет быстро. Тело мерзкое, липкое и воняющее. Чтобы ориентироваться в этой квартире, Лололошке даже не нужно до конца просыпаться. Он с закрытыми глазами знает, где лежат какие вещи в шкафу. Знает сколько шагов до ванной, и где именно замок на двери. Знает как высоко нужно вытянуть руку, чтобы сработала подсветка в зеркале. Знает насколько нужно повернуть кран в душе, чтобы вода была идеальной для него температуры. Знает, что Дилан все ещё покупает шампунь и гель для душа с его любимым запахом и хранит его зубную щётку. Знает, что его одежда уже выстирана, высушена и сложена на тумбе рядом с дверью, но все равно игнорирует ее. Все это такое привычное. Как когда-то был привычен совместный душ по утрам. Тревожно-депрессивное расстройство, в тяжёлом его проявлении, не оставляет никаких сил на существование. Поэтому Дилан всегда был рядом и помогал. Хоть и не упускал возможности позволить себе больше, чем просто потереть спинку. Дилан все ещё делал то, на что Лололошке не хватало сил, даже когда его никто не просил. Без него жизнь стала такой бесцветной и тяжёлой. Лололошка замирает. Почему он вспоминает об этом? Почему он вообще думает своей жизни и отношениях спустя два года? Резко закрывает кран и вылезает из душа. В зеркале отражается нездорово худой, с бледно-зеленой кожей и слишком длинными волосами Лололошка, но видит он не это. В отражении на него смотрит совсем другой он. Тот, что когда-то жил здесь. Без синяков под глазами, с торчащими во все стороны кудрями и горящими глазами. С большим будущим впереди. Почему он видит это? Почему сейчас осознает, как много потерял? Почему? Почему? Почему? От толстовки пахнет тяжёлым парфюмом Дилана. Тем самым, что когда-то подарил Лололошка, и он ни разу не сменил его. Даже за эти два года. Почему Дилан до сих пор держится за такие мелочи? Почему держится за него? Идти по полу босиком горячо. То ли у Лололошки ноги слишком холодные, то ли Дилан снова переборщил с температурой. Идя по коридорам, в голову снова лезут воспоминания. Как они ссорились из-за самой квартиры: Дилан не понимал, как можно жить в старых пятиэтажках с кучей барельефов на стенах и большими парадными, пусть они и были отреставрированны, Лололошка не понимал, как можно любить бетонные коробки, однотипные и бездушные. Как покупали мебель и чуть не собрали стол из того, что должно было быть шкафом. Как им казалось, что ремонт никогда не закончится и они будут жить среди коробок и голых стен. И тот диалог в их первую ночь в этой квартире. «Это в первую очередь моя квартира.» «То есть, ты собираешься меня бросить? После того, как я вложил в этот кусок бетона всю душу, чтобы здесь можно было жить?» «Это не то, что я сказал. И скорее ты меня бросишь и хлопнешь дверью, чем я выставлю тебя отсюда.» Тогда это казалось смешным. Очередным шутливой драматизацией. Дилан всегда говорил "есть только наше". Лололошка никогда не собирался его бросать. Даже представить себе не мог, что такого должно произойти, чтобы он ушел. Но Дилан оказался прав. Раньше Лололошка сказал бы, что ненавидит, когда он прав. Сейчас — он сожалеет. Почему? Что в нем вдруг так изменилось? На кухне в нос бьёт химозный запах винограда. Даже в этом Дилан себе не изменяет. Сидит на подоконнике у открытого окна все в той же растянутой серой футболке и мягких клетчатых штанах из парного комплекта, курит нагло сворованный под, в который залил свою жидкость. И не отрывает взгляд от телефона, даже когда Лололошка спотыкается о ножку стула. Когда-то они любили вместе готовить на этой кухне. Хотя их вместе — готовит Дилан, а Лололошка так, для атмосферы. Крутится рядом и не успокоится, пока его не усадят на столешницу, несколько раз поцеловав. Теперь Дилан ходит вокруг него и избегает любого физического контакта. В тишине, которая давит и заставляет сжаться. И все таки, почему? На стол ставится стакан с чем-то шипучим. Лололошка не спрашивает. По любому какие-то витамины. Дилан все ещё слишком заботится о нем. Даже если оправдывается своим нежеланием знать, что в его доме умер наркоман. Кисло. Лицо морщится от противного вкуса. Лололошка не видит смысла пить это, но знает: либо он пьет добровольно, либо уже через минуту оказывается на лестничной клетке в одних трусах и своими вещами на голове. Дилану может и не плевать, но он не самый добрый человек на свете. Когда-то у них была кошка. Очередное случайное воспоминание. Лололошка притащил её с улицы, а Дилан не смог отказать. Но её уже давно не было ни видно, ни слышно. Несколько месяцев точно. Раньше Лололошка не обращал на это внимание, мозг был затуманен веществами, а сейчас... Вот почему. Как-то Шэрон поделилась с ним своими исследованиями о влиянии наркотиков на психику человека. Она сказала, ЛСД считают безопасным, потому что он не вызывает физической зависимости, только психологическую от того эффекта, который дает. В организме надолго не задерживается. Раньше Лололошка дополнительно глушился нейролептиками, потому что три часа кайфа — слишком мало для него. Он трезв. Действительно трезв впервые за два года. Поэтому он вспоминает. Поэтому он осознает. Поэтому он сожалеет. Перед глазами что-то мельтешит, привлекая внимание. Ещё несколько секунд и Лололошка понимает, что Дилан щелкает пальцами перед его лицом. — Чел, давай ты не будешь снова спать. — тон недовольный, но в глазах виднеется беспокойство. Лололошка только сейчас понимает, что перед ним стоит тарелка с едой. — Ты если есть не хочешь, так одевайся и вали. Не надо мне тут своим страдальческим видом глаза мозолить. Дилан уже давно не готовит завтраки на двоих. Как бы он не заботился, на многие вещи ему действительно стало плевать. Хочется снова задаться вопросом "почему", но взгляд цепляется за стоящий на столе под. Дилан постоянно обшаривал его карманы. Раньше Лололошка думал, что ради этой несчастной электронки. Но теперь он понял. Дилан искал не под, а таблетки. Проверял, насколько далеко Лололошка пал в своей зависимости. Находил блистер, разочаровывался и выкидывал его из квартиры. А сегодня не нашел. Лололошка забыл про него, Дилан сопоставил его отсутствие с разговором о рехабе. Отсюда и отсутствие ворчания на все подряд, и завтрак. Рехаб. «И ты, кстати, все ещё можешь согласиться.» Лололошка сомневается. Есть ли у него вообще шанс на нормальную жизнь? А если он снова сорвётся? У него нет ничего и никого, к кому можно было бы вернуться. Кроме Дилана. Дилана, который дал ему последний шанс и теперь ждёт. В самом дальнем подвесном шкафчике за кучей коробок должна быть нычка с несколькими упаковками нейролептиков. Когда-то Лололошка спрятал их там на всякий случай, никто ведь не лез никогда в тот шкаф. Если Дилан их не нашел. Если они все ещё там. Он просто должен проверить. Убедиться, что его зависимость не более, чем физическая. Что он не хочет падать ещё ниже. Что как бы много Лололошка не думал о смерти и своей бесполезности, он все ещё хочет жить. На пол летит все. Дилан подрывается, намеревается выгнать. А потом видит две злосчастные упаковки в чужих руках. Лололошка смотрит на них пустым взглядом. Руки зудят от желания вскрыть коробку. Тело пробивает дрожь. — Так странно, — Лололошка поворачивается к Дилану. Видит столько эмоций на его лице. — Мне впервые мерзко от того, что я держу их руках. Упаковки летят в мусорку под истеричный смех. — Ди, а я, оказывается, жить хочу. Все смазывается. Он чувствует руки на своих плечах и лице. Дилан что-то говорит ему. Лололошка не понимает. И позже даже не вспомнит. Желание снова быть трезвым странное. Желание жить — ещё больше. Но он ведь может хотя бы попробовать? Лололошка ведь не остаётся один с этим, да?