Исповедь

Тяжёлые двери со скрипом распахиваются, и в молитвенном зале раздаются глухие шаги. Воздух пропитан густым церковным запахом — ладана, воска и чего-то древнего, затхлого. Парень проходит мимо бесконечных рядов скамей и, наконец, опускается на одну из них. Мысли медленно угасают, голова становится пустой, будто разум давно привык к этому очищению — к мучительному уединению со своими грехами. Неудобство деревянной скамьи почти заставило Андре поерзать, но он сдержался. "Стойкость в любых условиях" — голос отца звучал в голове чётко, как команда на плацу. Шесть утра — подъём. Две минуты — заправить кровать. Десять — на завтрак. Никаких поблажек, никаких слабостей. Особенно — таких слабостей. Пальцы сами потянулись к крестику на груди. Металл, раскалённый от тела, обжёг кожу. В памяти всплыл тот день: скрип двери, ошеломлённое молчание, а затем — лицо отца, искажённое не гневом, а отвращением. Его слова. Они крутились в голове каждый раз, когда взгляд Андре слишком долго задерживался на Кэлвине – его лучшем друге. Как это грязно и гадко. То, как выглядел Кэлвин, всегда вызывало у отца много вопросов. Когда тот напивался и мальчики попадали под руку, в первую очередь всегда доставалось внешнему виду блондина. Хрупкий, слишком хрупкий для этого мира. С волосами, которые отец называл "девчачьими", и тонкими запястьями, которые так легко оставляли синяки. Слова о том, что он должен закалять себя, стать мужчиной. А Андре в этот момент смотрел в пол и думал только об одном — о том, как эти самые "девчачьи" пряди шелковисто скользят между пальцев. Не сознавался в этом перед собой. Крестик на груди, который подарили ему родители и наставляли носить, обжигал. Он тихо начинает молитву — ту самую, что заучил ещё в детстве. Простые, выверенные слова, которые должны были научить его смирению: "Господи Боже мой, не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен..." Андре чувствует, что действительно раскаивается за то, какой он есть, за Нулевой День. Когда доходит до Кэлвина Габриэля, он колеблится. Он знает: каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый украденный момент с другом были грехом перед пристальным оком Господа. Но почему же тогда в груди не вспыхивает спасительное раскаяние? Он — слабый. Слаб перед Богом. Слаб перед Кэлвином. Его фамилия Габриэль – архангел, посланник Бога, который спустился на землю, чтобы открыть тайные знания Бога человечеству, была лишь очередной шуткой над ним и его верой. Андре стискивает пальцы до побеления костяшек. Никакие молитвы не выжгут эту болезненную нежность. Никакие покаяния не заставят сердце забыть. И всё же он знает — завтра снова вернётся сюда. Будет бить поклоны. Будет цепляться за веру, которая уже не спасает. Потому что кроме этого у него ничего не осталось.

***

Ладонь лениво поглаживала Мэл, растянувшуюся на животе Кэлвина. Каждый его визит превращался в этот ритуал – кошка словно приклеивалась к нему, не позволяя пошевелиться. – Спаси меня, Андре, – блондин драматично закатил глаза, – твоя кошка объявила меня своей собственностью. — Просто она умнее нас обоих. Сразу поняла, кто здесь самый тёплый человек. — Ой, да ладно, — Кэл скривился в ухмылке, почесывая Мэл за ухом, — она просто чувствует мой магнетизм. Андре улыбнулся, наблюдая, как пальцы друга вьются в шерсти. В этот момент ему дико захотелось, чтобы время остановилось. Чтобы эта комната с её потрёпанным диваном, разбросанными дисками и мурлыкающим комочком стала их вечностью. Подумав об этом, он тут же проклинает себя за свою слабость. Что скажет его отец? Он знал, и это было худшей частью. Андре резко отвернулся, и в комнате будто вымер весь воздух — стало так холодно, что Кэл непроизвольно передёрнул плечами. Он знал каждую тень на лице друга, каждый жест, каждый вздох, и сейчас его тело кричало яснее слов: "Не трогай меня. Не лезь". Кэл медленно убрал кошку с живота, словно боясь спугнуть хрупкое молчание, и осторожно протянул руку — привычным жестом, который всегда работал раньше. Но в этот раз пальцы лишь скользнули по напряжённой спине Андре, прежде чем тот дёрнулся, как от удара. В горле стоял ком, а в груди странная, ноющая пустота, будто его самого только что вытолкнули в ледяную темноту. Хуже всего было даже не это. Хуже всего было то, как знакомые плечи, которые он обнимал сотни раз, вдруг стали чужими. — Что происходит, Андре? — голос Кэла дрогнул. — Ты... ты же сам видишь. Мы почти не видимся. Ты отворачиваешься, когда я пытаюсь... Он замолчал, губы подрагивали. — Ты передумал насчёт Нулевого Дня? Андре поднял взгляд. Перед ним сидел его Кэл. Не солдат их Армии двоих. Просто Кэл — с взъерошенными грязноватыми волосами, в растянутом свитере, с остатками кошачьей шерсти на джинсах. Солнечный свет лежал на его лице, подчёркивая веснушки, делая его почти прозрачным... похожим на херувима с фресок в том самом соборе. Андре выдохнул, пытаясь избавиться от напряжения. Рука сама потянулась к этим светлым прядям. Пальцы Кэла резко сомкнулись вокруг его запястья. — Нет, — прошептал блондин. — Не делай так, если не готов сказать всё. Я же вижу. Вижу это между нами. Эти слова могли бы разрушить всю решимость Андре. Ему нужно было просто убрать руку и отвлечься, предложить поиграть в DOOM — спрятаться за пиксельными демонами от реальности. Но он этого не сделал. Вместо этого он потянулся и поцеловал Кэла в губы. Он ждал толчка, крика, даже удара, но получил лишь тихий вздох и ответное прикосновение. Кэл не отпрянул. Наоборот, его ладони осторожно обхватили лицо Андре, словно боясь, что тот исчезнет. Они целовались неумело, почти по-детски — губы двигались медленно, не в ритме, один раз даже звонко стукнулись зубами. Глупая, смущённая ухмылка мелькнула между поцелуями, но они не разошлись, не засмеялись. Андре и Кэл боялись дышать, боялись разрушить этот момент. Мэл недовольно мяукнула, открывая дверь, её сливочная шёрстка мелькнула в проёме. Они не отрывались друг от друга в подвешеной тишине залитой закатным светом комнаты. За всем этим действием они не услышали скрип двери, тяжёлых шагов и пьяное дыхание. На следующий день Андре пришёл в школу с синяком под глазом. Больше они об этом не разговаривали.

***

Выстрелы не смолкали. Они слышали, что их настигли. – Кэл, я... я не могу сделать это... Кэлвин распахнул глаза и посмотрел на Андре – он уже давно смирился с их участью. Но Андре не был готов, это могло разрушить всё то, к чему они готовились все эти холодные месяцы. – Андре, ты не можешь... понимаешь, мы не сбежим. Нас окружили. "Я не хочу сдаваться. Я не хочу, чтобы этот день кончился. Я не хочу, чтобы ты умирал." Есть миллион вещей, которые он хочет ему сказать. Которые не успел сказать. Они застревают в горле, он не может выдавить ни слова. Ледяная рука Кэла касается его лица, он отодвигает волосы для поцелуя в лоб. Словно целует покойника. Слишком нежно, слишком... окончательно. Сжав челюсть и напряжённо посмотрев в пол, Кэл тихо говорит: – Всё в порядке... Чувства... они больше не будут иметь значение. Это методичное распаковывание тела, отделение чувств от себя. Андре наблюдает, как слеза стекает по щеке Кэла. Херувимская, светлая невинность. Андре чувствует, как его решимость рушится. Реальность гниёт. Если бы это произошло раньше, если бы они оба смогли выплеснуть то напряжение, которое было между ними? Можно было бы избежать Нулевого Дня? Но мир не принял бы их. Никогда. В глазах всех они были грехом, ошибкой. Все люди были врагами. Осознание этого сожгло в них всё лишнее. Они – последние солдаты Бога. Армия двоих. Андре чувствует, как его желудок сжимается в болезненном спазме, кажется, что его сейчас вывернет наизнанку. Он крепче сжимает Милену и ставит на пол, садясь на колени. Подняв голову, он встречает взгляд Кэла – и застывает. Слёзы кончились, осталась только пугающая улыбка, искажающая знакомые черты. Он больше не ангел, просто наркоман, эйфория и восторг от выполненного накрыли его голову. – Мы смогли сделать это, Андре... – голос Кэлвина звучит хрипло, но в нём слышно ликование. – Осталось совсем немного, ты готов? В этот момент последние осколки иллюзий рассыпаются в прах. Весь театр смывается. Никакой красивой лжи – только голая, уродливая правда: они обречены. Они умрут здесь. Вместе. Пальцы Андре нащупывают под футболкой холодный металл крестика – тот самый, что мать повесила ему на шею в далёком детстве. Он прижимает его к губам, словно прося прощения за то, что собирается сделать. Орфей оглянулся – и потерял всё. Теперь назад дороги нет. Глаза Кэла засветились вновь. Он слишком долго ждал этого момента. Ждал, как спасения... или как конца. Последние выстрелы прозвучали как хлопок дверью в пустом доме.