Между зеркалом и кожей

Мария стояла у зеркала в спальне, затянутая в чёрное платье. Оно было из новой коллекции — плотное, чуть ниже колена, с тонким поясом на талии. — Ты бы чуть сбросила, — сказал Араик, проходя мимо. Не остановился, не посмотрел. Сказал как будто между прочим, как погоду: «Дождь завтра, возьми зонт». Она не ответила. Только плечи чуть поднялись — не от гнева, от стыда. Потом подошла ближе к зеркалу, ущипнула кожу на боку, как будто пробуя: где «лишнее»? — У тебя нормальная фигура, просто… — он вернулся с телефоном в руке, не глядя: — после тридцати нужно следить строже, ты и сама должна это понимать. Маша кивнула. Автоматически. Внутри — колючее: как будто даже дышать стало нельзя слишком свободно, чтобы живот не выдал.

***

Утро. Таня сидит на кухне в растянутой футболке и ест тёплую булочку, оставляя крошки на столе. Рядом — две чашки кофе. Одна уже остыла, вторая только что налита. Маша выходит в халате, немного смущённая, заспанная. — Я тебе принесла, — Таня улыбается и протягивает вторую булочку. — Горячая. Из пекарни у дома. Прямо с корицей, как ты любишь. — Я… — Маша мнётся. — Вообще-то я не ем сладкое утром. — Ты не ешь, потому что не хочешь, или потому что кто-то сказал, что нельзя? Маша опускает взгляд. В голове — голос Араика, скользящий и сухой: «Сахар с утра — это в жир». — А ты ешь, и тебе всё равно, да? Таня улыбается — не вызывающе, просто с теплом. — Мне не всё равно. Мне важно, чтобы ты не жила в страхе от булочки. Маша садится рядом. Пробует маленький кусочек. Потом ещё. Потом улыбается — чуть смущённо, но искренне.

***

Маша стоит у того же зеркала — уже в новой квартире. На ней только нижнее бельё, и зеркало теперь не в спальне, а в прихожей. Свет мягкий, приглушённый. Таня выходит из душа, заворачивая волосы в полотенце. Подходит, останавливается сзади. — Ты снова на себя смотришь как на врага. Маша не отвечает сразу. — Я просто не понимаю, как ты на меня так смотришь. Как будто я… — …вкусная, — перебивает Таня. — Тёплая. Мягкая. Настоящая. Она обнимает Машу сзади, прижимается щекой к плечу. — Можно я скажу странное? — Говори. — Мне кажется, я начинаю себе нравиться. Чуть-чуть. — Это не странно, — шепчет Таня, — это выздоровление.

***

Маша сидит на диване с ноутбуком. Время — половина десятого вечера. Таня появляется с миской пасты и двумя бокалами вина. — Я не голодная, — говорит Маша автоматически. — Не надо быть голодной, чтобы вкусно поесть, — отвечает Таня. — Я приготовила, потому что скучала. А когда скучаешь, надо либо целоваться, либо есть. Можно и то, и другое. Маша смеётся. Потом пробует пасту. Потом откидывается назад, в подушки. Вино, макароны, Таня рядом — всё это в ней откликается как разрешение: можно. Не надо заслуживать, можно просто быть.

***

В гостиной играет музыка — что-то медленное, с джазовыми аккордами. Таня протягивает руку, вызывающе, как в фильме. Маша морщит лоб: — Я в халате. И с маской на лице. — И влюблённая. Значит, идеально. Таня кружит её, потом прижимает ближе. Движения неуклюжие, чуть сбивчивые. Маша смеётся, потом тихо замолкает, уткнувшись лбом в шею Тани. В теле — странная лёгкость. Как будто оно перестаёт быть врагом. — Когда ты на меня так смотришь… я чувствую, как будто я — не проект, не список пунктов «улучшить», а уже… хорошая. — Потому что ты хорошая, — шепчет Таня. — Особенно, когда не стараешься.

***

Поздно. Маша просыпается. В комнате тихо. Таня спит рядом — на спине, с рукой, случайно перекинутой на Машу. Маша лежит, смотрит в потолок. В груди — странная дрожь. Остатки старого страха: а вдруг всё это ненадолго? А вдруг сейчас тоже что-то потеряю? Она поворачивается. Таня полуоткрывает глаза. — Эй. Ты здесь? — Да. — Плохо? Маша кивает. Таня не задаёт вопросов. Только прижимает ближе. Целует в висок. — Я с тобой. Всегда. И тебе больше не нужно доказывать, что ты достойна любви. Просто дыши. Я — здесь. Маша обнимает её крепче. И в этом теле, в этой ночи — ей спокойно.