там, где мендальное облако

Ли Минхо очнись. И он очнулся. В глазах застряла всё та же привычная полусонная пелена. Она была чем-то мутным и холодным, словно туман над рекой, но кружила голову до одури неприятно. Оставляла тошнотворное ощущение, будто несколько часов подряд провёл вслепую на бушующих волнах воды. Он снова видел всё ту же серую стену, которая являлась одной из четырёх его старой конуры. Рядом было приоткрытое окно, что запускало внутрь противные крики ночных кошмаров. Минхо запомнил назубок каждую старую трещину. Запомнил каждый узор на грязной шторке. Он видел этот день каждый раз после пробуждения на протяжении двух лет. Он жил одним из самых чёрных и холодных дней. Всегда. Иногда ему казалось, что он проклят. И плакал, и смеялся после мыслей об этом, а после рвал кожу рук в противном параноидальном зуде. Минхо ненавидел свою жизнь и ненавидел себя за то, что допустил подобное. Для Ли каждое пробуждение являлось циклом одной и той же ветки. Словно ничего не менялось. Те же люди, та же работа, что оставляла грязь и занозы не только под ногтями, но и в сердце. А сердце еле живое. Не дышит, но изо всех сил бьётся. Даже когда в его глаза ударяло яркое солнце, он ловил взглядом прохожих на улице людей и отмечал: «Тебя я уже видел. И тебя. И эту громкую собаку». И наверное лишь это позволяло ему оставаться человеком. Наблюдательность. Суббота была субботой. Безоблачной, но тусклой. Художник явно пожалел на эту картину краски. — Хорошо сегодня, правда? Рядом чувствуется запах миндаля и тепло. Телесное или воображение играет — но Минхо его чувствовал каждым нервным окончанием тела. Его взгляд ловит улыбающийся комок нежности рядом, и брови хмурятся от приторно-сладкого ощущения в груди. «Тебя в сценарии никогда не было. Тебя я никогда не видел», — но до чего же было приятно, когда с ним заговорили, хоть и признаваться в этом себе Минхо никогда не стал бы. Хрупкое тело присело рядом. — Мне не нравится этот день, — сухо и невнятно. Блики тепла прятались за ордой белых облаков. — Ну... Завтра будет новый, — всё с таким же оптимизмом говорил незнакомец, болтая раненой в колене ногой. — Завтра будет тот же, — губы ловят противный сухой воздух. Хотелось чего-то влажного, как слезы по ночам, но мысленно Ли дал себе пощечину и повернулся корпусом к живому лицу. — Что с ногой? Парень казался младше самого Минхо, но явно держал в себе неформальное нутро, которое вырывалось с каждым морганием и вздохом. Чужие глаза бесстыдно осматривают неаккуратно уложенные волосы Ли и всегда неглаженную одежду, которая выглядела невзирая на неопрятность очень хорошо, по-домашнему. Младший словно болванчик подкидывает собственные острые плечи и улыбается. Ловко уводит тему. — Я Хан Джисон. Минхо мычит. Хан Джисон был миндальным мальчиком. Даже само имя сочилось медом и сладостью, которые старший ощущал безустанно. Ему не надоел разговор, но хотелось молчать. Молчать и дышать одним целым рядом с незнакомцем, который показался за пять минут роднее самого себя. Никогда не верил в судьбу, но от мысли захотелось улыбнуться. Как школьник. Пусть и так. Но ощущал себя легко и приятно, а после с пальцами играл. Смущался. Ради приличия ответить было нужно, представиться. Но уши горели так, будто ему рассказали самую развратную шутку или заставили кричать на весь парк. А Джисон нутром понимал, насколько замкнуто и дико себя ощущал его хён. Поэтому ободряюще засмеялся и кивнул, больше не проронив ни слова. Прошло больше получаса, как они сидели на расстоянии вытянутой руки и ловили тайные звуки бьющихся сердец. Минхо неуверенно поёрзал на месте, а потом оставил согретую на произвол судьбы отдыхать скамью. Встал. — Я Ли Минхо. И мне уже пора. К сожалению, — добавил так тихо последние слова, надеялся, что не услышат. Что не поймут и не осудят его чувства, которые впервые за все годы были иными. Ему хотелось ущипнуть себя, топнуть ногой по своей же второй или бежать, пока не врежется во что-нибудь. Он хотел поверить, что не спит. Хотел верить, что сегодня день действительно отличается от всех предыдущих. Хотел верить, что Джисон существует и увидит его снова. Завтра, когда ему не придётся ползти в обед на подработку и убиваться в поту и грязи. Когда ему не придётся думать о том, насколько мало времени в кармане. Чтобы он мог познакомиться ближе и ощутить себя нужным. Джисон слышал его мысли. Он ощущал себя точно так же, пусть и не показал и даже намека не дал. — А я буду ждать тебя завтра. Ли Минхо. И будь старший проклят, если действительно не улыбнулся во все тридцать два зуба, пока спешил покинуть одинокого Хана.

***

Ли Минхо не нужно просыпаться. Он хотел продолжить тонуть в словах парня напротив, который безоговорочно притягивал к себе лишь терпким запахом и покоем. Джисон был милым. Джисон был живым. Джисон был белым и невинным среди всего тёмного. Минхо клялся себе в том, что раньше таких не видел. — И как тебе новая работа? — тянет хёна за шершавую кофту и сопит, ожидая ответа. — Нормально. Всяко лучше, чем прошлые две. Минхо ожил рядом с ним. Нашёл работу не без помощи младшего, которая больше не казалась ему бесконечным адом и издевательством. Которая приняла к себе заблудшего ребёнка с уважением и честностью. Он даже нашёл себе знакомых и позволил стать немного менее сдержанным. И будь Минхо сам сентиментальной занозой, что так ноюще рябит между костями, давно бы расплакался от благодарности к Хану. А ещё он стал разговорчивее. Пусть и замолкает рядом с младшим на приличные часы. Просто его хотелось слушать, как музыку. А Хан действительно был ею. — Спасибо. Полагаю, ты действительно меня спас. Джи смущённо хрюкает и давится куском ролла, прикрывая лицо в постыдном смущении. Пусть это был лишь небольшой шаг вперед, но Минхо улыбнулся. Он становился сильнее рядом с ним.

***

— Когда-то я покажу тебе. У меня целая комната в них! — Что? – Минхо растерянно роняет свой разум на острые колени напротив. Джисон выглядит ещё лучше, чем вчера. А выглядел вчера он просто невозможно красиво. Хо было стыдно, что в этот вечер он не слышал занимательные рассказы другого, потому что бесстыдно пялился и глотал вязкую слюну. Хотелось обнять. Почему? И сам не знает. Но Джисон выглядел умилительно и пушисто в своей кофточке с котиками и мягкими кармашками, со своими светлыми, как солнце волосами и губами, что всегда были влажные и.. — Минхо я тебя ударю. — Прости.. Цветы, ты говорил о цветах. Я слушал, правда. Для него этот милый комочек счастья, именно счастья, стал самым родных из всех возможных. Он был его чаем с молоком на ночь. Долгожданным отдыхом, после долгих лет работы внутри своего ржавого сердца. Хан не был, он есть. Он есть и будет, пока старший не совершит последний вздох.

***

— Я хочу спрятать это противное солнце. Почему так жарко, – младший ноет уже третий час, но с каждым звуком становилось всё лучше. Минхо улыбался и чувствовал себя как никогда живым. Он тянется украдкой к чужим пальцам и наводит их на сердце. — А у меня другое солнце и я не жалуюсь. Завидуешь? – смеется искренне с глуповато выпученных глаз и недоуменно смущённых губ, что так и норовились надуться. — Да иди ты. Придурок. Раз солнце ёбнуть не могу, то ходи оглядывайся сам. И стало так легко и беззаботно, что Минхо прилип к собственной смоле чувств и утянул в неё Джисона. Он крепко обвил руку парня своими и потерся носом, как самый нуждающийся и ласковый кот. Младший заметно краснел, но не произнёс и звука. Даже привычно обжигающих ругательств больше нет. Им было хорошо. Им было не грустно.

***

— Хан Джисон. — Хватит, – младший устало толкает второго и прячется в собственных ладонях, словно те укроют его от мира, от Минхо, от его хриплого и дразнящего шёпота. — Не хватит. Мне нравится твоё имя. — Только имя? Минхо кусает губу, сдерживая искренне тёплый смех, что вызвали слова напротив собственного бьющегося о грудь сердца. — Не знаю. Сходи к гадалке. Со стороны послышался возмущенный вздох. А Минхо лишь пальцами касается чужого мягкого золота и греется.

***

— Если бы мир исчез, а мы остались.. Как думаешь, что почувствовал бы? Я и ты. Что мы почувствуем? Утрату. Минхо чувствует утрату, потому что внутри где-то забило красным шрифтом, что Джисон и есть его мир. Если мир исчезнет – исчезнет парень. А мысль об этом загоняет в дрожь и избивает молотком, не жалея кости и сердце. Минхо вертит головой своим же мыслям и ласково треплет солнце. — Не исчезнет. Потому что у нас мир бесконечно живой. И он никак не относится к людям напротив, или тем, что сзади, или из других стран. В нашем мире ты и я. И наш мир не исчезнет. Запомни. И пусть Джисон будет самым глупым человеком на Земле, но верил безоговорочно и искренне. Верил Минхо до дрожжи в ногах и запинок в речи. Верил до задыхающийся глотков и непролитых слёз в уголках карих глаз. Верил пока не умрёт, а когда умрёт, тоже верить будет. Потому что это Минхо. А он его.

***

Ли Минхо, проснись. И он проснулся. Стена слева больше не казалась ему грязными разводами, а трещины напоминали линии жизни на ладонях. Ладони. Вот у Хана они безумно горячие и всегда мягкие. Их хочется держать внутри своих и никогда не отпускать. Потому что они дарят утешение и чувство защиты. Щекотать, пока младший не рассмеётся до слёз, и целовать. Целовать?! Минхо с ужасом вскочил, сидя в скомканной от сна постели. Он и Джисон знакомы уже порядка пяти месяцев, и каждый раз при мысли о нём всплывают странные, близкие сердцу образы, такие интимные, что начинают вызывать тревогу и волнение одновременно. Страх и стыд, смешанные с жаром откуда-то изнутри головы, рождают запретные желания. Ведь Минхо хочет, чтобы мендальный мальчик принадлежал именно ему. Когда он вернулся на второй день в парк, началось нечто новое, где Хо больше не теряется в черных и серых буднях жизни. Теперь его мир делится на «до Хана» и «с Ханом», и последний вариант выгравирован на его сердце раскалёнными прутьями. Хан дарит ему уют дома своими рассказами о страсти к фильмам ужасов и накрывает теплым пледом, когда залечивает раны, что больше не кровоточат и не напоминают о себе. Ли больше не думал о прошлой работе, ведь новая оказалась по душе, и надоедливых соседях, которые прозвали его наркоманом. А Минхо к слову никогда не употреблял. Люди злые, но он нашёл Хана, который заменил ему всё. Он заменил ему жизнь. И сейчас, расхаживая вдоль и поперек в своей холодной, несмотря на лето, коробке он думал о нём. Ему хотелось быть рядом. Чтобы каждое утро видеть его. Чтобы никогда не забивать голову мечтаниями, потому что болеть начинала, а фантазии не дают насытиться, они лишь убивают и сжимают ребра до хруста костей. Даже после чашечки горького кофе и кислого привкуса во рту он не заметил, как ноги сами принесли его в их самое любимое место. Назвать бы это Нарнией да ничем другим, кроме рая. А после благоговейно приобнял уже лежащего на траве Хана. Тот всё также улыбался, словно ребенок пришедшей весне. Но весной был Минхо, что искрился яркими цветами калейдоскопа и притягивал, манил к себе не меньше, чем Минхо тянуло к Хану. — Сказал, что нужно в шесть, а сам уже лежишь. Минхо достаёт из скомканных и выжженных осветлителем волос божью коровку и улыбается, ловит нежность красных щёк. — Отстань, ты и так опоздал. Минхо мог опоздать лишь тогда, когда потеряет шанс на спасение или когда не успеет доверить самого себя тому, чьи тёплые ладони уже нашли своё законное место в чужой (родной) руке. Или же когда умрёт, так и не сказавши, что любит. Любит неустанно и бесконечно. Не смог бы без него, как мёд без сахара, как лето без солнца, как Ли Минхо без Хан Джисона. Жалел бы всю жизнь, если бы утратил любимый и родной запах свежей выпечки и лака для ногтей. Миндаля и ванильного шампуня. Джисон пах всеми самыми лучшими и притягательными запахами. Он был хаотичной волной, а Минхо эта волна всегда сбивала с ног и уносила в море. — У нас ещё вся жизнь впереди. — Не знаю. Моя жизнь всегда опаздывает, — Хан возвращает взгляд, полный невысказанных слов. Но на самом деле эта фраза для Минхо объяснила всё. И глаза от осознания защипали, как у больных слепых котят. Ему хотелось позорно расплакаться и исчезнуть. Исчезнуть в объятиях того, кто жизнью его сейчас прозвал. — Не будет опаздывать. Носи с собой в кармане. — Боюсь, она слишком большая и вредная. Так что пусть будет всегда со мной в руке. Старший глупо улыбается. Тянется к нему, прячется от лучей солнца в золотистой коже шеи и смеётся. Целует безустанно и крепко. Просит молчаливо понять судьбу. Пусть оставит всё как есть, ведь ему нравится это спасение. Он останется с Джисоном на всю жизнь. Пусть на траве или в своей старой квартире. Он теперь знал точно, что готов терпеть любую боль или обиду, хотя понимал, что младший заберёт всё себе. Не допустит, не подпустит, а слижет нежными и томными словами в ночи. Раскраснеется после этого, но будет доволен. И Минхо стало хорошо. Как было всегда, только ещё больше. Потому что рядом Джисон, потому что теперь их двое. Два дня и цикл на двоих. Не чёрный, не серый, не холодный. А яркий и горячий, как губы Хана на щеках Лино. Как утреннее тиканье часов и оголённые тела в покое. Как сердце мендального мальчика и безумно влюблённого облака. mars.