Где заканчивается ночь

Ночь давит, как влажная ткань на лицо. Липкая, тягучая — в ней было трудно сделать несчастный вздох. Комната Готье определённо дышала гнилью несказанных слов. Хитклиф не понимал, когда это началось. Когда он начал меняться? Когда он стал таким?.. Книги полетели с полок. На глаза попались сказания о Дантоне, которые уже с превеликим удовольствием для парня летели в разные углы спальни. Было чувство, будто по комнате прошёл по меньшей мере ураган. Лампа погасла ещё час назад, оставив после себя лишь несчастные осколки воспоминаний. Их воспоминаний. Уже, кажется, сотню раз он обещал сам себе, что не будет следовать примеру старшего брата и громить дом, за которым так прилежно ухаживают слуги. Опять не сдержал слово. *** Он сидит в углу. Колени прижаты к груди, пальцы предательски дрожат, когда по ним медленной струйкой пробирается кровь, оставляя багровые, вязкие капли на светлом паркете — прямиком из наскоро забинтованных порезов, что яро напоминали о себе жгучей болью. Он просто хотел тишины. Хотел заставить себя замолчать. Навсегда. Снова не вышло. Опять он струсил и не смог зайти настолько далеко. Что-то до сих пор держало его на плаву. Это что-то — или даже кто-то — был единственной ниточкой, за которую Готи со всех оставшихся сил цеплялся. Последний луч солнца, который из раза в раз доставал изломанного парня со дна. Он просто не мог предать его своим уходом в другую реальность, если таковая всё же была. Выдыхая с хрипом, белокурый срывается в рыдания, закусывая края бантов, дабы не закричать. Без толку. Он слишком устал держать всё в себе. Хотелось выть, бить стены и сносить всё на своём пути — в надежде, что хотя бы это поможет ему справиться с нескончаемым дерьмом в собственной жизни. 01:00 — как по расписанию. Резкий скрип — не дверь. Нет. Тихий стук, затем шелест. Окно. Опять чёртово окно. — Лёгок на помине, — одними губами шепчет блондин, подпирая головой стену, полностью игнорируя солёные потоки. Он в очередной раз покинул жизнь Готи без предупреждения. Опять перестал отвечать на сообщения и звонки. Растворился, будто и не было его никогда. И вот опять вернулся. — Готье? — Этот голос. Чистый, ясный, как прохладная вода. Он ненавидел, как быстро на него реагировал его израненный мозг. Лоу спрыгивает с подоконника, растерянно оглядываясь на погром. — Готи, чёрт! — тяжело дыша, с растрёпанными волосами, небрежно собранными в хвост, с явной тревогой в голосе. Он впал в оцепенение, когда увидел его. Кровь. Угол. Заплаканные, опухшие глаза, что только недавно искрили, превратились в бездну пустоты. — Блядь… — выдохнул он с ноткой раздражения и шагнул ближе. Ближе к истошно кричащему о помощи телу в углу, что так нещадно нуждалось в опоре. Скэриэл остановился на полпути, не смея дотронуться. — Ты ведь обещал, — хрипло, уже на грани шепчет, больше утверждая самому себе, чем ему. — Сказал, что не будешь… — запнулся, сжал кулаки так сильно, что хрустнули пальцы. — А я, идиот, снова поверил. Ответа не было. Только слабое подрагивание обессиленного тела. Готье сидел как выжатая тряпка, безликий и молчаливый, будто из него вычерпали всё человеческое. Даже боль, казалось, притихла. Затаилась где-то глубоко, как зверь, готовый снова сорваться с цепи. Скэриэл медленно опускается на колени рядом. Холодный воздух окутал их обоих. Ни звука — даже ветер за окном замер. Комната будто вымерла, законсервировалась в своей мерзлой тишине, где каждый вдох отдавался болезненным эхом в висках. Он не притрагивался. Просто был рядом. Не хватало храбрости и права на разрушение хрупкого равновесия. — Я не выдержу, если ты опять уйдёшь, — новая волна истерики уже подбиралась к горлу тугим комом, не давая вздохнуть. Скэриэл не ответил. В темноте что-то заскрипело — не то ветка у окна, не то половица под тяжестью воспоминаний. И всё же он остался. Без обещаний, без оправданий. Как будто отныне это его наказание — сидеть рядом и знать, что слишком поздно.