Лёд и золото

      Зима в том году выдалась особенно холодной, заставляя деревья трещать смиренно под своей силой. Каменные стены дворца не могли спасти от природы, потому мы всё чаще собирались у каминов, не скупясь кормить, чтобы языки пламени дольше плясали нам на радость. Тот узор словно посмеялся над нашими попытками сбежать.       Сложные завитки, словно сам ветер со снегом замерли в мгновенье, сохранившись на стекле, перекрывая собой всё. Ледяные цветы, которых в жизни найти невозможно. Странный и дикий сюжет, что невозможно разобрать.       Она была детищем льда и ветра.       Брат привёл её во дворец тихо, спрятав от любопытных глаз и ушей, которые так и норовили разузнать, отчего сын императора задержался на диких землях и даже вестей не слал. Мы места себе не находили, гордый священник закрылся перед алтарём, молясь и день и ночь, лишь бы вновь узреть лицо своего принца. И вот алый принц с улыбкой на лице, с гордо поднятой грудью и строгим станом держит чужую руку столь бережно и желанно, словно редкую птицу сумел поймать.       Присутствие её ощущалось тревогой перед неизвестностью. Будто она одним взглядом сможет разрушить наше спокойствие.       Ответь мне, Господь, отчего моё сердце замерло, а после решило покинуть тело? Отчего глаз не могу отвести от белоснежных, словно снег снаружи, волос? Отчего эти голубые глаза похожи на кристаллы, а кожа словно фарфор? Отчего в жар бросает? Дай ответ моей душе.       Только смотреть издалека могла. Чужая среди нас, неловкая, необразованная должным образом, не обученная женским мудростям, платья носит, как оборванка, и не бросает меч из рук. Брат мой, что ты в ней нашёл? Она нам чужая, даже леди её не назову. Мне страшно, когда она подходит и пытается заговорить. Её язык отвратительный, не выучила наш. Орден, видимо, не планировал выводить замарашку в цивилизованный свет, а хотел выдать за восточных дикарей. Хороший бы вышел аргумент, чтобы заткнуть их рты. Брат, зачем же ты не щадишь своего священника. Ужас на его лице видел весь двор, когда союз скреплял перед Господом.       Почему она не опускает головы? Ей не стыдно оттого, какая она есть? Должна я помнить сотни правил своего отца, чтобы быть достойной дочерью, невестой и будущей наследницей. Ежедневные молитвы и уроки, чтобы не ударить в грязь лицом, а эта… Улыбается, смотря вверх, говорит с мужчинами наравне, не имея за душой ни черта, при этом первая начинает разговор.       — Не в силах скрывать, но решения Вашего братца заставляют разочаровываться. Может, в странствии его голову заполнили неверные мысли, но император обеспокоен. Эта дикарка как-то влияет на взгляды Бранденбурга? — Изящные руки Вены грубо расчесывают золотые локоны, создавая на моей голове идеальную прическу, достойную кронпринцессы.       — Нет. В её голове нет дельных мыслей, все их разговоры пусты, но брату весело. Дикарка хорошо держит меч в руках, потому они только и делают, что тратят время снаружи.       — Было бы идеально, если бы Ваш брат остановился на обыкновенных развлечениях. Такое юное дарование Императора пропадает из-за дикой девки. Ох, погубит его эта девица. Она даже выглядит неправильно.       — О чем Вы, Вена?       — Для Ваших глаз не очевидно? — Вздох столицы пропитан отстраненным разочарованием.       — Пруссия на нас не похожа: кожа бледная, явно болезненная, волосы белые, словно снежный ковёр. Где Вы таких видели? Только дикари да невежды могут выглядеть столь несуразно. Глаза ещё куда ни шли, но при общей картине получается безобразие. Бранденбург ослеп от похоти перед этой женщиной и обрёк нас терпеть присутствие этой дикарки. Неслыханная наглость с его стороны. Императору пришлось дать своё согласие на их союз, ибо не хотел ругаться с сыном, но я разочарован.       — Она… Безобразна? — Стыдно сомневаться в словах доверенной столицы, но всё моё естество не на месте от слов Вены. Будто нечто изнутри рвётся протестом.       — Конечно. Взгляни на себя. Ты пример идеальной наследницы престола; красива, сдержана, образована, а главное — сияешь золотом от кончиков волос до глубины глаз. — Гордо поднял нос, поправляя свои непослушные рыжие волосы. Улыбаюсь, смотря на собственное отражение, знаю, что прекрасна. Являюсь примером для всех в империи. Всё до единого согласятся. Только Бранденбург смотрит с большим восхищением на эту дикарку. Самое пугающее, что в моих глазах она не безобразна. Скорее наоборот, пленительно прекрасная. Мы с ней противоположны, как золото и серебро. Ей точно не подойдут золотые украшения, наверное, поэтому брат осыпает её серебром и драгоценными камнями, подчеркивающими белоснежный оттенок. Даже сам Бранденбург своим алым оттенком волос сильно контрастирует со своей невестой, отчего взгляд сам приковывается.       Так и не заметила, как обзавелась новым занятием — наблюдение за дикаркой. На удивление, это оказалось любопытным времяпровождением. Дикарка чаще проводила время в одиночестве своей няни, которую притащила со своих земель. Няня была странной, под стать воспитаннице: грубая и мужеподобная. Сперва и не разобрали, что это женщина за мужским нарядом. Что же за кошмар происходил на землях Тевтона, что оттуда такие люди лезут?       Если рядом не было няни, вокруг крутился Бранденбург, который с трепетом читал любимые рукописи вслух, чтобы невеста быстрее выучила наш язык. Или мечом размахивал с ней на пару. Обидно, что мне в таких занятиях он отказывал, а с женой без страха дерётся наравне. От этого в голову лезли странные мысли, а пальцы сами собой в кулак сжимались.       Ей был совершенно не страшен холод, что пугало. От вида её фигуры в лёгкой одежде в снегу мои кости трещали от ужаса. Разве это не доказательство, что она нечестива? Брала своего коня и уходила в лес, где кружила по тропам без очевидной цели. Вроде обыкновенно гуляет, но ощущение, что стоит отвести взгляд, как она улетит отсюда. Улетит туда, где для неё раздолье. Точно дикая птица, а не человек или воплощение. С каждым днём схожу с ума сильнее. Мысли в кашу. От былой сосредоточенности след простыл, стоит подумать о ней. Чувствую, что это нечто неправильное, незнакомое, о чём стыдно спросить у отца и учителей.       Дай, Боже, мне ответ, откуда в моем сердце мрак и путаница, почему не могу быть в покое с мыслями. Негоже мне заниматься глупостями. А может, в происходящем нет моей вины? Не моя вина ведь в том, что она появилась здесь.       — Бранденбург, нам нужно поговорить! — Утром следующего дня, не дожидаясь рассвета, ворвалась в покои брата. Ожидала встретить его за рукописями или за беседой с Берлином, но помешала идиллии между супругами.       Картина, сотворённая бесстыдным художником с улицы: две обнажённые фигуры в окружении имперских тканей, расслабленные и беспечные. Бранденбург откровенно держал свои руки на бледных плечах, распутывая белоснежные волосы, ластился, словно кот к кухарке, а дикарке только в радость. Всё в их виде было вульгарным. Особенно девица с бледной кожей.       Моё присутствие смутило обоих. Бранденбург точно что-то ворчал, пытаясь сохранить уважительный ко мне тон. Не слышала, что точно брат говорил, мои глаза и мысли полностью сосредоточились на девушке, пытающейся прикрыть себя руками. Что-то бормочет на немецком, пытаясь спрятаться за волосами. А я всё смотрю. В упор. Практически не моргая, чувствуя, как закипает кровь внутри. Такая же девушка, как и я. Различия только внешние. Так почему кровь закипает при её виде? Почему следы родного брата на чужой коже кажутся отвратительными. Она ведь его жена. Это должно быть нормой.       — Ведьма. — Срывается с губ без одобрения здравого смысла. Прозвучало громче чужих бормотаний. Она посмотрела в упор. Впервые в чужих глазах не было растерянности, опаски или неловкости. Только презрение. Чистое и колючее, пробирающее до самых костей. Одно слово с моих губ что-то надорвало в чужой душе. Что-то, что я больше не смогу восстановить.       — Австрия! Пруссия — моя жена. Оскорблять её равносильно оскорбить меня! У тебя нет повода её так называть. Всё это время Пруссия пыталась с тобой найти общий язык из уважения, а ты ведёшь себя, будто с чернью рядом стоишь.       — Разве она является кем-то другим? — Злость Бранденбурга очевидна. Кажется, впервые краснознамённый готов грубо вытолкать родню за порог иль того хуже. — Брак с тобой не изменит её происхождения. Считай, что ты оказал ей величайшую в её жизни милость. Если бы не ты, то быть ей потаскухой или рабыней, что с таким внешним видом равносильно.       — Пруссия — дочь Тевтонского Ордена! Одного из самых сильных рыцарей нашего отца, Священной Империи! — Бранденбург никогда не повышал голос. Никогда. С воинственным нравом и выдающейся физической силой предпочёл быть смиренным, исполняя долг без ругани, под стать своей столице, облачённому в священные одежды. Сейчас же брат кричит мне в лицо, преграждая путь до девушки, которая продолжала молчать. Что ж ты никогда мне не отвечаешь.       — И какой-то языческой ведьмы. Ты прекрасно знаешь, что Тевтонский Орден не всегда был верен своим идеалам, как его последователи. Больше прочих твердил о целомудрии, а по итогу первее всех бежал за женскими ногами. И ты сейчас ведёшь себя не лучше! Точно она тебя околдовала, иначе бы Берлин не ужасался её вида!       — Отнюдь, Ваше Высочество, — Не успела поймать момент, когда появились слушатели в лице Берлина и няньки. Женщина напоминала злую тучу, точно готовая оторвать мне голову за все слова. — Я не ужасаюсь выбором моего принца. Моё удивление вызвано проснувшимся в Вашем брате влечении к женщине. До этого он был холоден ко всем этим делам. А стоило увидеть Пруссию, как кровь забурлила и здравый смысл покинул ясную голову.       — Прекращай этот театр, Берлин. Звучит отвратительно.       — Кёнигсберг, твоей госпоже требуется помощь. Кронпринцесса не по злой воле поставила её в неловкое положение. — Нянька не менее обозлённо посмотрела на юродивого священника, подходя к своей госпоже. Мужеподобное лицо явно стало ласковее, стоило отойти в сторону. — Я сопровожу кронпринцессу к выходу. Вы сможете продолжить диалог в другом месте в здравом расположении духа, без криков. Верно, мой принц? Бранденбург только кивает, возвращаясь к невесте. Берлин излишне весел, однако, для ситуации, где старшие наследники чуть в глотки друг другу не вгрызлись. Кто поймёт, что у этой крысы на уме. За этой улыбающейся рожей может быть припрятан самый острый клинок.       — Не сочтите за оскорбление, — в пустом коридоре, средь замёрзших окон вдруг заговорил город. — Однако я считал, что золотая принцесса никогда не будет пылать огнём от эмоций. Какое приятное облегчение, что Вы не полностью подобны Вене. Было бы печально утратить такую драгоценность.       — Тебя слишком любят на своих землях, Берлин.       — О, Вы мне льстите. Только в себе я могу быть уверенным, как и в своих низменных желаниях.       — К чему эта мерзость?       — Золото глаз Императора не может врать. А в твоих глазах плещется то же самое золото, принцесса.       — Следи за своим языком, священник. Ты в шаге от титула 《евнух》. Угроза на Берлина не подействовала должным образом. Уйти я смогла под громкий стук сердца Иуды.

***

      О, Дева Мария, ты знаешь, была одной тебе верна, сильна перед ликом пороков. Так пошли душе ответ, как избежать греха, когда собственные мысли стали пристанищем грязной ведьмы. Когда перед глазами порочный образ женский, кровного брата жены. Не в силах отвести я взор. Вся она чужда моему миру и вере, но приковывает взор к своей дикой натуре.       Отчего в глазах холодных не исчезает искра вызова этому миру, к его устоям? Почему она не считает себя уродом, хоть отличается от меня? Почему хочу прикоснуться к этой коже? Неужто я настолько отвратительная сестра и дочь, раз позволяю представлять себя на простынях рядом с ней.       Тело сковывает холод. Некуда от него сбежать. Огонь в камине пляшет, будто хохочет над моей бедой. Не могу смотреть. Никуда не могу смотреть. Куда взор мой не упадёт, всюду облик чужеродный.       Откуда во мне грех зародился? Отец, молю, прости. Не по своей воле сейчас в исступлении пребываю. Даруйте мне покой. Не в силах этот жар терпеть. Не дозволено мне себя касаться. Рождённая в греховном женском теле, обязана ждать рук мужа. Только нет рядом мужа. Есть только бред больной головы и стук сердца неумолимый. Боишься позвать по имени, горделивая принцесса?       О Демон, что тебе понадобилось от моей души, что ты послал мне в кошмарах образ, от которого грудь горит, как в пожаре. Точно ведьма с берегов холодного моря в странных одеждах; верх точно от мужского платья, а низ — простая юбка. В таком при дворе ходить оскорбительно, но твари всё к лицу. Кончики её пальцев чёрный, будто в пепле испачканы, легко закручивает золотую прядь у моего лба, покуда я хочу понять, где заканчивается больной сон, а где холодная реальность.       Маленькой принцессе сняться непотребные сны. Принцессе не стыдно. Эта принцесса жадная.       Хватит. Молю, Господи, спаси мою душу. Сердце моё, точно Иуда! Навек закроюсь в стенах монастыря. Пусть смотрят на меня косо, что старшая дочь Империи пала перед грехом, но душу свою не отдам.       Принцессе принадлежит вся империя. Каждый житель, каждый пёс и курица. Даже родные братья и сестры с их столицами.       Уста Ведьмы шепчут украдкой, зазывая.       Так почему принцесса, будущая Императрица, не может взять то, что ей принадлежит и желанно? Эта Ведьма не посмеет противиться.       Руки тянуться к воротнику на горле. Нет чужого тепла. Нет дыхания в ответ. Образ так близко, точно в реальности. Бледна и холодна. С горделивой осанкой и дерзким взглядом. Она никогда не надевала украшений. А брат не настаивал, ограничиваясь мелочами. Идиот.       Все украшения дворца в его досягаемости, а в белоснежных волосах все ещё нет золотой диадемы, на пальцах нет колец, на кистях браслетов, а вместо платьев на ней лишь лохмотья.       Будь я мужчиной, то сотворила бы из дикарки первую леди всем на зависть, чтоб все смотрели и завидовали. Чтобы знали, на чей трофей они смотрят. Бранденбург, глупый младший братец, потерял голову от любви, позабыл свои возможности, заигравшись в изнеженного мужа.       Можешь отобрать. Это в твоих силах. Только скажи и вся империя исполнит твоё желание. Желание пылающей принцессы.       О, Ведьма, что ждёшь ты? Решай же с этих пор — ко мне ли в руки ты перейдёшь, иль золото браслетов обернётся кандалами в темнице.       — Пруссия. — Слишком откровенно срывается с губ чужое имя. Словно проклятье опутывает тело ледяным узором. А крылатое виденье растворяется в тресканье камина.

***

      — Принцесса решила потанцевать со мной? С чего мне удостоиться такой чести? — Слова пропитаны змеиным ядом. С того самого дня Ведьма прекратила скрывать своего презрения к королевской чете, гордо выпячивая грудь. Можно догадаться, что она, видимо, устала скрывать свою настоящую натуру за напускной вежливостью. — Расстрою, но танцевать с женщиной не горю желанием.       — Считай это приказом. — Протягиваю ладонь вперёд, но Ведьма даже не шелохнулась, продолжая смотреть холодным взглядом.       — Ты не моя королева или императрица, чтобы я слушалась тебя. — Берлин, стоявший молча в стороне, прыснул в кулак, не сдержав эмоции. Но даже он понимал, что дикарка перегибает.       — Я кронпринцесса. Мой статус выше всех в Империи. Даже Бранденбурга, а тем более тебя.       — Тогда почему Её Высочество не называет моего имени? Дистанция между нами сократилась, превратившись в условность. Белоснежные волосы так близко, сияют точно снег, а в глазах показался мрак, словно смотрю в тёмные глубины озера, покрытых коркой льда, что вот-вот предательски треснет и проглотит. — У твоих подданных напрочь отсутствует фантазия в оскорблениях. Даже обижаться на такое неловко, как дети наивные. Но не думала, что ты меня так разочаруешь.       Хватаю чужую руку, хочу сделать больно, напугать, чтобы прикусила язык и молила меня о прощении. Только сама застываю, смотря на серебряное колечко вокруг пальца безымянного. Знак того, что она принадлежит другому. Мужчине. И все говорит о том, что ей это не противно.       — Мой муж подарил мне это кольцо. Он сам его смастерил, когда сказала, что не люблю золото. Иногда он старается больше необходимого. Нет. Нет. Нет. Не делай такое лицо, когда говоришь о моём брате. Ведьма, неужели ты не видишь, что я обладаю большим? Что мой статус выше, чем у него. Бранденбург не сможет дать тебе защиты. Да, он помог тебе стать Королевством, не позволил полякам тебя пожрать. Но я могу дать тебе больше!       Спасите мою душу из оков порочного огня. Не должна я смотреть на другую девушку, как мужчина. Не должна завидовать мужчине. Однако родись я иной, мои мысли не были б грехом, могла бы отобрать.       Звон пощёчины пронзает воздух. Словно окатили ледяной водой. Не понимаю, что произошло.       — Ты мне отвратительна. — Слова ненавистью налиты, а до меня только снизошло озарение, что я была в шаге от постыдного касания о чужие губы. Из свидетелей был только Берлин, разумно решивший увести её подальше от меня.       Причинить вред мне — подписать себе смертный приговор. Ведьма коснулась меня своей промерзшей кожей. Так пылко и сильно. Никто во всей империи не посмеет даже помыслить о таком, а она даже не думала о моём статусе.       О, Боже, только ты судья моей душе. Позволь мне этот грех. Позволь мне отобрать чужое и держать только для себя одной, чтоб никто другой не видел и не знал, что женщина возжелала другую. Коль она откажет мне, то не ограничусь золотыми кандалами, но и разожгу специально самый яркий костёр, которого заслуживает только эта Ведьма.       Боже, помоги мне.       Боже, помоги ей.