Двое под одним солнцем

Первый день после того, что случилось у колодца, я провёл под деревом. Не потому что хотел. Просто ноги сами принесли меня сюда утром, как только родители вытолкали на улицу "подышать". Дерево стояло на своём месте, кривое, старое, с корой, в которую можно впиться ногтями и не чувствовать боли. Я сел в тени, прижался спиной к стволу и замер. Кузнечики стрекотали. Ветер шевелил траву. Всё было как всегда. Кроме одного: я не смотрел в сторону дороги. Я знал, что там играют в футбол. Слышал глухие удары мяча, крики мальчишек, иногда смех. Витькин голос выделялся среди других — резкий, громкий, он всегда хотел быть главным. Я не оборачивался. Просто сидел и перекатывал в пальцах камень, нагретый солнцем до температуры тела. Камень был единственным, что не осуждало меня. Он был чем-то молчаливым, смотрящим на меня без глаз, но даже если глаз-то и нет, я вижу взгляд. Он смотрел на меня и видел. Видел не лицо. Он видел что-то, что под грудью. Под кожей. Что-то, что зарылось под эту самую кожу и грызло каждый сантиметр моей плоти, медленно прогрызая путь к моей груди. Что-то, что хватало меня пятью ледяными пальцами, сжимало что-то округлое, липкое в груди, держащееся в самой середине. И от этого становилось тяжело. Ещё немного, и эти пальцы сожмут меня в кулак и я расплющусь как маленькая ягода. На закате, когда тени вытянулись и стали похожи на пальцы, тянущиеся к моим ногам, я всё-таки поднял глаза. Давид стоял на дороге. Один. Мяч валялся у его ног, но он не бил по нему. Смотрел в мою сторону. Я замер. Он смотрел долго. Не подходил. Не махал рукой. Просто стоял, и ветер трепал его рыжие волосы, делая их похожими на языки пламени на фоне бледнеющего неба. Я первым отвёл взгляд. Второй день был жарче. Воздух плавился над землёй, и дорога вдалеке дрожала в мареве, будто живая. Я сидел под деревом, прижимая к губам остывший камень, и смотрел, как мальчишки гоняют мяч. Они были далеко, лица не разобрать, но я всё равно знал, кто из них кто. Давид бегал быстрее всех. Я видел это даже отсюда — как он несётся по пыльной дороге, как подскакивает к мячу, как смеётся чему-то, запрокидывая голову. Витька рядом с ним — чуть сзади, чуть медленнее, но всегда рядом. Как тот самый верный посол короля, готовый ударить в спину в любой момент. Предать его. Он выглядит добрым. Но он мерзкий. Один раз Давид остановился. Прямо посреди игры, когда мяч укатился в кусты. Он повернул голову и посмотрел в мою сторону. Он искал меня глазами. Я не отвернулся. Смотрел прямо на него, хотя сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он смотрел всего секунду. Потом кто-то крикнул его имя, и он дёрнулся. Убежал. Я выдохнул. Оказывается, я не дышал. Весь день после этого я не мог найти себе места. Казалось, что даже тень дерева стала слишком маленькой, чтобы спрятаться. Я смотрел, как муравьи прячутся в муравейниках. Я хотел оказаться кем-то из них. А может, я и был им. Я прячусь под этим несчастным деревом. Меня расплющила не подошва чьего-то кроссовка. Меня расплющил страх. Меня задавил Витька. Ночью я не спал. Лежал на скрипучей кровати, смотрел в потолок и слушал, как за стеной перешёптываются родители. Не разобрать слов, только голоса — мамин усталый, папин раздражённый. Я зажмуривался и видел перед глазами одно и то же: Витькину ухмылку, его палец, направленный на меня, и лицо Давида в тот момент, когда он услышал шёпот. Какое у него было лицо? Я пытался вспомнить, но память подсовывала только размытое пятно. Рыжие волосы. Веснушки. И взгляд, который я не умел читать. Третий день я просидел под деревом с утра до вечера. Есть не хотелось. Пить не хотелось. Хотелось только одного: чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком, вместе с этим деревом, вместе с этим полем, вместе со всем, что я успел здесь почувствовать. Мальчишки играли в футбол особенно шумно. Витька орал громче всех, его голос то и дело взлетал над дорогой, как чайка над мусорной кучей. Я не смотрел в их сторону. Смотрел на траву, на муравьёв, ползущих по моим кроссовкам, на облака, плывущие так медленно, что можно сойти с ума. Но краем глаза я всё равно видел. Видел, как Давид, пробегая мимо, сбавляет шаг. Как поворачивает голову в мою сторону. Как его нога замирает на долю секунды, прежде чем снова ударить по мячу. Мы не разговаривали. Мы даже не здоровались. Но каждый раз, когда его взгляд касался меня, я чувствовал это кожей. Как ожог. Как удар током. Как то, чего не должно быть. Вечером третьего дня пошёл дождь. Я не уходил. Сидел под деревом, которое теперь почти не спасало — вода просачивалась сквозь листву, стекала по коре, капала на голову, за шиворот. Рубашка прилипла к спине. Волосы облепили лоб. Мальчишки разбежались сразу, как только упали первые капли. Я видел, как они улепётывают по дороге, хохоча и толкаясь. Давид бежал последним. На секунду он остановился, оглянулся назад. Я сидел под деревом, мокрый, продрогший, и смотрел на него. Он не двинулся с места. Просто стоял под дождём, глядя на меня, и я не мог понять, что в его глазах. Потом он ушёл. Я остался один. Дождь барабанил по листьям, смывал пыль, смывал запахи, смывал всё, что можно было смыть. Кроме того, что сидело во мне. Что грызло мою плоть под кожей. Что почти добралось до груди. На четвёртый день я не пошёл к дереву. Проснулся, съел завтрак под маминым тревожным взглядом, вышел на крыльцо и... остановился. Ноги не слушались. Тело не хотело идти туда, где меня могли увидеть. Я сел прямо на ступеньки, обхватил колени руками и уставился в одну точку. Я смотрел так долго, не моргая, что, кажется, побил чей-то рекорд. Или выжег взглядом точку. А может, и то и другое. Солнце поднималось медленно. Петухи орали где-то за домами и никак не могли замолчать. Пахло сыростью после вчерашнего дождя и ещё чем-то горьковатым — может, полынью, может, просто утренней тоской. А может, что-то наконец добралось до груди. Уже разгрызает рёбра. Я просидел так, наверное, час. Может, два. А потом я услышал мальчиков. Звук доносился с дороги — глухие удары, крики, смех. Они играли в мяч. Им не было дела до меня, до моих проблем, до того, что я тут сижу и пытаюсь стать невидимым. Они даже не знали о моём существовании. Не догадывались, что в этом доме, в этой деревне живёт мальчик по имени Тай. И Тай любит мальчиков. Он грязный. Он странный. Он мерзкий. Я поднял голову и посмотрел в их сторону. Давид сегодня был в жёлтой футболке. Яркой, как солнце. Он носился по дороге, и эта футболка мелькала среди других, притягивая взгляд. Притягивая мой взгляд. Один раз он споткнулся. Упал на колени, прямо в пыль. Мальчишки засмеялись. Он вскочил, отряхнулся и... посмотрел в мою сторону. Я замер. Он смотрел долго. Так долго, что кто-то крикнул его имя, потом ещё раз, потом Витька подбежал к нему, схватил за плечо, развернул к себе. Что-то сказал. Давид мотнул головой. Витька сказал ещё что-то, и тогда Давид толкнул его. Грубо. Замахиваясь руками, он вынес руки от груди и ударил ладонями по его плечам. Я видел это. Видел, как Витька отлетает на шаг, как его лицо искажается от злости. Видел, как мальчишки вокруг затихают, переглядываются. А потом Давид снова посмотрел на меня. И улыбнулся. Это длилось секунду. Меньше секунды. Короткая, быстрая улыбка, адресованная мне, через всю эту пыльную дорогу, через крики, через Витькину злость, через всё. Я не ответил. Но внутри что-то дрогнуло. Что-то, что я считал мёртвым. Что-то, что уже почти разгрызли. На пятый день я снова был под деревом. Не потому что хотел прятаться. А потому что это было моё место. Единственное, где я не чувствовал себя чужим. Я сидел, прислонившись к стволу, и смотрел, как солнце поднимается всё выше, выжигая остатки утренней прохлады. В кармане лежал камень. Рядом на траве — осколок стекла, подаренный Давидом. Я не брал его в руки. Просто смотрел на то, как он переливается на солнце. На дороге сегодня было тихо. Воскресенье — наверное, поэтому. Или просто мне везло. Не может быть. Я уже начал думать, что никого не увижу, когда услышал шаги. Не бег, не топот футбольной игры. Просто шаги. Медленные, осторожные. Я поднял голову. Давид стоял в десяти метрах от меня. Один. Без мяча, без мальчишек, без Витьки. В руках он держал что-то, прижатое к груди. Мы смотрели друг на друга. Ветер шевелил траву между нами. Кузнечики стрекотали. Где-то далеко залаяла собака. — Привет, — сказал он тихо. Я молчал. Не потому что не хотел говорить. Потому что не знал, можно ли. Он сделал шаг. Потом ещё один. Я не отодвинулся. Он подошёл почти вплотную к дереву, остановился, протянул мне то, что держал в руках. Это была банка. Старая, ржавая, из-под огурцов. Внутри что-то лежало. — Это тебе, — сказал он. Я взял банку. Внутри были камешки. Много. Разные — серые, белые, один с красной прожилкой. И осколки стекла — синего, зелёного, прозрачного. Я поднял глаза на Давида. Он улыбался. Не так, как тогда, на дороге. Тише. Осторожнее. Как будто спрашивал разрешения на улыбку. — Я подумал... — он замялся, потёр шею грязными от пыли пальцами, — ну, ты же коллекционируешь. Вот. Я смотрел на банку. На камешки. На осколки. На его рыжие волосы, на веснушки, на глаза, в которых сегодня не было ничего, кроме... кроме чего-то тёплого. — Спасибо, — сказал я. Голос прозвучал хрипло. Но это были слова. Давид кивнул. — Я пойду, — сказал он. — Если хочешь, завтра... ну, приходи. К сараю. Помнишь? Я кивнул. Он ушёл. Я остался сидеть, прижимая к груди ржавую банку, и смотрел ему вслед, пока его фигура не исчезла за поворотом. Внутри было странно. Тихо и странно. Я открыл банку, достал один камешек — гладкий, серый, с блёстками — и положил в карман. Рядом с моим.