Зной Петербурга

Июль в Санкт-Петербурге ужасно жарок, а в добавок ещё и душен. Пуговка за пуговкой, манжета за манжетой – так, с каждым миллиметром ртутного столбика, что будто назло поднимается выше, желание оголиться становится сильней. Посему военный мундир шефа жандармов давно оказывается оставленным уныло блестеть орденами на спинке стула, кружевные же рукава рубахи аккуратно подвернуты до локтей, а исподнее одеяние распахнуто ровно на три петлички, оголив широкую, тяжело вздымающуюся грудь. Александр Христофорович устало вздыхает. Жара добралась и до него – стекает каплей пота по виску и дует из настежь открытого окна ни сколь не спасающим теплом. В неге полудня, какофонии звуков и взопревших запахов до ужаса дурно. В голову тотчас же отдает набатом боль. Александр Христофорович затягивается трубкой, наконец отложив перьевую ручку. Долго еще курит, уставившись в окно, лениво смакует на корне языка едкий привкус табака и травы. Вновь вздыхает – мысли о зарождающихся в высшем свете политических кружках беспрестанно тяготят, несомненно, как и долг сохранности государевой жизни. Все же умело подавленное восстание декабристов, отшумевшее не более полугода назад, послужило толчком к формированию новых оппозиционных союзов, пролетев сенсационной вестью по всем уголкам империи. С новым глотком дыма, неумолимо опалившим горечью небо, взгляд, проследовавший от карт государственных владений и кипы отчетов, задерживается на портрете юного Николая Павловича. Его прекрасного императора. Отрады. Губ трогает едва заметная радость. – Зной и до вас добрался, Александр Христофорович? – по своему обыкновению обжигает его самой что ни на есть невинной улыбкой Николай. Император входит совсем незаметно. Со спины касается посеребренных опытом и мудростью висков, бакенбард, спускается к напряженным плечам жандарма, чем вызывает не только табун мурашек, но и жар, расплывшийся волной по всему телу, после – совершенно искренний в своей несдержанности графский вздох... – Как видите, – Бенкендорф устало обводит взглядом кипу писем и документов в срочном порядке ждущих ответа. Николай вновь ухмыляется. Бенкендорф спешно пытается накинуть на себя военное облачение в порыве прикрыть непристойную для взора императора наготу, чем усугубляет свое и без того незавидное положение. Взгляд Николая тотчас же ныряет под его рубаху, примечая напряженные мышцы, изящные ключицы и мерно подрагивающуюся на вдохах и выдохах грудь. Румяные щеки, небрежно распахнутое одеяние, под которой блестят несколько капель пота. Испещренные венами крепкие руки, доселе скрываемые за военным обмундированием одним лишь своим видом пускают жар вниз живота. Пульсирующая жилка на шее, к которой хочется прижаться не только губами, но и зубами, впиться, провести горячим языком, ожидая от по обыкновению скупого на эмоции графа хриплый, почти жалостливый стон. Все это заводит. До дури. Поэтому желание поцеловать, выудить тихий, оттого и столь сладкий всхлип, от которого сведёт в паху истомой, лишь мысль о том, чтоб наконец покончить пресловутую игру в императора и его подчиненного, бьет в голову не хуже табака или хлеще – опиума. – Впрочем, – Николай нагибается к плечу графа, сжимая то по-дружески развязанно, – я знаю хорошее средство, что сможет спасти нас от этой жары. Увы, одному мне не справится. Без вас... Вы же окажете мне помощь? Он косится на мужчину и кротким движением нежных рук вкупе с невообразимой лёгкостью снимает с его переносицы тяжёлые очки, тем самым ставя точку в сегодняшних заботах и делах. Теперь главная забота Бенкендорфа – Николай. А желание императора – закон. – Как скажете, Ваше Сиятельство, – кивает в ответ Бенкендорф, сглотнув вязкую слюну. Взглядом прожигая нежную шею своего государя, что склонился в непозволительной и возбуждающей близости, его желание прижаться губами, сжать, тем самым оставив россыпь кровоподтеков, которыми будет ужасно горд Николай, извиваясь и постанывая раз за разом любимое имя, становится все сильней. Так, что упирается в штаны неприятной-приятной пульсацией. – Ваш рабочий день закончен, mon amour, – Николай следует к огромным дверям, а его подтянутые формы в легком, почти домашнем одеянии, будто исполненные какой-то воздушностью, зазывают за собой. Манят. Бенкендорф оставляет дымящуюся трубку в гордом одиночестве наряду с документами, так и не дождавшимися своего ответа. К слову, в рабочей суматохе резиденции императора наконец выдались спокойные деньки. Требующие всей внимательности и принципиальности государственные дела, вездесущие заграничные послы – все это разом кануло в небытие, когда бесконечное множество придворных чинов отправилось на свои новомодные дачки, более зажиточные – Минеральные воды. Разлилось покоем лето. Признаться, в покоях императора Александр Христофорович бывал не раз. Однако в роли смущённого, побагровевшего до кончиков ушей, сродни теперешнему, так раскрепощённо кинутый на кружевные накрахмаленные простыни и подушки, и самое страшное – искренне жаждущий продолжения, ни разу. – Вы ведь поможете мне, Александр Христофорович?... – Николай нависает сверху, оперевшись одной рукой на его плечо, другой – выдергивая пуговицы из петличек мундира жандарма и освобождая из оков ткани красивое, давно желанное тело. Чутко и невесомо, боязно, пробуя на вкус, он прикасается к оголившимся ключицам губами. На что следует тихий вздох, а чужие ладони, шершавые от военного промысла, слегка сдавливают грубыми пальцам изящный стан, талию, спускаются на мягкие бедра. Оставляют красные разводы на бледной, практически шелковой коже. – Не смею отказать, – граф же не может оторваться взглядом от его движений, что пускают по телу дрожь и вяжут узел желания внизу живота, когда мелкие-мелкие кудри и жгучая, прожигающая до костей улыбка озаряет лицо юного императора. Его императора. С поддернутыми здоровым румянцем, взглядом, наполненным огнем похоти и страсти, в котором отнюдь не страшно сгореть. – Разденьтесь, право, такая жара, – сама невинность Николай указывает на колом стоящие штаны Александра и оставшуюся на нем рубаху и, подавая пример, смахивает с себя верхнее облачение, приоткрывая сладкие изгибы, сокрытые под вуалью исподнего. Он вновь поворачивается лицом к графу, подтягивается к нему на одних руках и кротким поцелуями в лоб, щеки, шею – до куда достанет в своем порыве нежности – припечатывает невесть откуда взявшуюся любовь. – Вы только будите во мне пожар, но никак не усмиряете его, – Бенкендорф оказывается поваленным на кровать сильными, однако нисколько не потерявшими всей мягкости и робости руками и губами, что добрались до шеи медленным ласками, телом, прижавшимся обжигающим огнем, – я сгорю. До тла. – Клин клином вышибают, Александр Христофорович. Ваш кабинет слишком жарок... Мой бедный граф. Работайте сейчас... – император откидывает голову, открывая шею для поцелуев, последовавших без промедления, столь растянутых и медленных, что заставляют мужчину тотчас же забыться в желании подогнуть пальцы на ногах. И взвыть. Бенкендорф же следует ниже, удовлетворённый своими трудами, и срывает с губ Николая ещё и ещё – тихие вздохи, всхлипы, мольбы продолжать и никогда не останавливаться, смешанные с выкриками своего имени и бессознательными стонами. Изворотливыми ласками грубых пальцев, но мягких губ, миновав грудь с розовыми сосками, обласкав паутину боевых шрамов на ней, а после – паховую дорожку кудрявых волос, он одним слитным движением мажет языком по вставшему члену, поддевая пульсирующую возбуждением головку. Император отводит глаза, смущенный больше не прикосновением юркого языка широким порывом, а всем действом в целом. Графом, что, прикрывши глаза, с щеками, смоченными слюной и остатками слез, так чуток сейчас и в тоже время развратен, пытаясь вобрать его член целиком. Его темные брови сходятся на переносице, когда Николай слишком дерзко толкается глубже, вызывая хриплый стон. Взгляд, заставляющий стынуть кровь в жилах, кинутый сейчас с особой нежностью исподлобья, обжигает Николая, оголенного не только телом, но и всей душой. Император тянется к его лицу, задевает рукой щеки, поддевает пальцем мелкие слезинки, проступившие на глазах Александра. Император неприкрыто восхищается той его статью, сдержанностью и трудолюбием, что в совокупности выделывает связь, которую Николай определяет, как доверительную, чуткую, проявляемую в том случае, когда до умопомрачения строгий цензор позволяет себе улыбку, ласку и нежность. Только рядом с ним. Даже сейчас, униженный, оттого и столь человечный, очерчивая юрким языком головку члена, порывами помогая себе рукой отодвигать крайнюю плоть, другой же – сжав мягкое бедро. Его брови хмурятся, и Николай теряется – не знает, более возбуждается не то от ласк, не то от вида любимого. Когда Александр Христофорович вжимается носом в пах, руками же царапая бедра и ягодицы императора; когда на секунду-другую выпускает его член из оков влажного рта, чтобы отдышаться, а его губы притом стают распухшими, брови – нахмуренными. Покатые же, широкие плечи едва потряхивает. Однако мыслями жандарм не здесь – все его думы заполонили кутежники, поэты, ссылки извечная вереница законов. – Граф, спустите свой жар, у вас же голова скоро загорится от мыслей, – Николай в попытке показать обиду заламывает брови и по-ребячьи надувает губы: вспухшие, влажные, бантиком, – хватит думать о законах, указах, когда ублажаете самого императора. Это... неуважение, mon cher. Он оттягивает его волосы на затылке и тихо стонет на свое же действие, откинувшись на подушки – Александр вбирает его до упора, обхватывая губами основание, Николай же толкается бедрами куда-то туда, глубже, в горячий и мокрый рот, после изливаясь. В порыве этой страсти, он нащупывает руку мужчины, крепко сжимает ее, подносит к своим губам. Это действо, эта рука, нежная, любящая – маяк в истоме, накрывшей императора с головой. – Не смею отвлечься, я весь ваш, вы знаете об этом… – Ах, Саша… главный по крамоле...– император откидывается всем телом навзничь, сжав ногами голову графа. – Что сам творец беспредела, – хрипит в ответ мужчина, прожигая взглядом разнеженного до предела императора, что раскинул руки на подушках и сдернул завязки воздушной рубахи. Николай, сбивчиво дыша от только что перенесенного оргазма, что догнал волной удовольствия, наклоняется к лицу Александра, прикасается языком к его губам, слизывая остатки своего же семени, до дури возбуждающе окропившего жемчужинами вспухшие губы графа. – Представьте, я – дебошир, что совращает служащего императору человека, самого шефа жандармерии, – он кусает мочку его уха, ранее пройдя от губ по щеке, а далее – скуле, мелкими поцелуями, – накажите меня вновь, ох, граф. Истерзайте мое тело, доведите до истинного исступления, чтоб стоны из моих уст оглушили округу и внемли им простолюдины, поняли, как нарушать праведные предписания, написанные вашим же пером... Чтоб крамольникам было и не повадно… мужеложство чинить… – Постойте же, дайте... отдышаться. В могилу сведёте, Коля, – Александр Христофорович вслед за ним откидывается на подушки, зажимая кончиками пальцев виски. Он жадно, подобно утопающему, хватает недавно занятым самим императором ртом воздух, чем вызывает тихие, но звонкие смешки юноши. Николай шаловливо проводит рукой по пятну на его штанах, искоса глядя на любимого. Кончил без единого касания. – Все же... Вы меня поражаете своей упорностью, ах… и страстью к.… труду… – Николай, что до сей поры не может восстановить дыхание, сбивчиво бормочет в сгиб локтя и прячет там свой донельзя смущенный взгляд, – не зря же я вам дал... – Что-что вы мне дали? – Александр ухмыляется, любуясь результатами своих трудов – раскрасневшегося в неге императора, что закусывает губу, истошно пытаясь не застонать от шквала обрушившихся на него новых ощущений – истомы оргазма и той самой легкости заполонившей, несомненно, каждую мышцу тела. – Дал звание графа, – скатывается с придыханием с губ императора. – А мне кажется, все же что-то иное... Дали, – вновь улыбается одними глазами Бенкендорф, что ожидает нового восхищенного всхлипа от своего императора, когда проводит по его нежной груди губами и языком, влагой опаляя тонкую кожу, каждую складку или родинку, крапинку веснушки на покатых, хрупких плечах. – К примеру? – Вкусить всего себя. Александр нежно утыкается в центр императорской ладони губами, носом, сталкивается взглядом с Николаем. Тот примелейше обмахивается веером: кудри его летят во все стороны от таких ценных потоков воздуха, что сушат распухшие губы и налитые смущением щеки. Кот во всей своей красе. И вправду, будучи когда-то знойным, ветер, сквозящий сейчас из открытого окна, мало того, что убаюкивает балдахин над их головами и шаловливо играется с простынями, но и леденит вымокшие, пропитанные когда-то бушующей страстью тела. В какой-то мере становится даже зябко. Николай ведет плечами. В игривом порыве или дабы согнать с тела мурашки – неизвестно. – Так возьмите то, что принадлежит вам по праву целиком, Саша, – Николай переворачивается на живот, складывает руки на груди мужчины и упирается подбородком туда же. Он проводит ладонью от его шеи по груди, испещренной шрамами – по ним можно составлять карту боевых заслуг и не сомневаться в верности Бенкендорфа как царю, так и державе; после же спускаясь к животу – мягкому и нежному. Несмотря на совершенно непринуждённый, более того – пресвятейший лик, вновь вставшее естество императора потирается о чужое бедро, недвусмысленно давая понять, что жаждет продолжения. – С удовольствием, Ваше Превосходительсво, – в ответ подтягивается на локтях Бенкендорф, чмокает его в лоб, щеки, усеивая лицо ленивыми прикосновениями губ, – однако, попрошу вас раздеться до гола. Ведь что-то жарко, не находите?