Выход всегда есть, так ведь?

Все тело охватывала жуткая боль, холод проникал в каждую клеточку, словно ледяной кобель сжигал его изнутри. Писатель с трудом держался на ногах, его руки ломило так, что они едва продолжали поддерживать его за стойку за спиной Джона. В этот момент журналист стоял неподалеку, переваривая услышанные ранее от друга слова

«Меня нет в будущем, Линч...»

Эта фраза крутилась в его голове, как назойливая мелодия, несмотря на все попытки убедить себя, что всё будет хорошо. Но ведь Егор Линч — человек, который из любой ситуации находил выход. Он не мог сдаться сейчас. Нет. Вдвоем с Джоном они всегда находили выход. — Послушай, Джон, всё ещё не потеряно, так ведь? У нас есть время. Мы всё исправим, — промолвил журналист, подходя к писателю и положив руку ему на плечо с некой уверенностью. Казалось, он знает, что делает, даже несмотря на внутренний хаос. В его взгляде была вера, надежда. Но плечо Джона было ледяным. Он продолжал держать руку, не обращая внимания на холод, наплевав на всё остальное. Он здесь ради друга. Ему не нужно будущее без него. Он начхает на Лэмбтона, на фиолетовую землю, на этот проклятый портал — всё, чтобы спасти его. Его психика и так уже на пределе, и он не позволит себе потерять своего друга. — Это бесполезно. Времени почти нет. Мы даже не знаем, где этот вампир. И даже если найдём, убить его не факт, что выйдет. Эти твари очень живучие, ты ведь знаешь, — произнёс писатель, скинув руку Линча со своего плеча. Конечно, он ценил прикосновения журналиста — они давали ему тепло, хоть и мимолётное, хоть и редкое. Но сейчас он не мог это принять. Не потому, что не хотел, а потому, что боялся навредить другу. — Джон, прошу, мы найдём другой способ! Обещаю, — вдруг грудь сжала острая боль. Нет, он не может сдаваться так рано. Он должен что-то придумать... ведь так? Писатель резко остановился, его глаза метнулись от пола к журналисту, и затем застыли, сверля его взглядом. — Джон? — тихо спросил Линч. — Приятель? Что случилось? Тебе больно? — он потянул руку к щеке друга, надеясь, что лицо не так бледно, а глаза — полны надежды, а не отчаяния. Но руку грубо оттолкнули. — Отойди! Что-то меняется… Что-то не так… — пробормотал писатель, хватаясь за свитер в области сердца. — Я слышу сердцебиение… — его рука дрогнула и опустилась на пол. Осознание. Его сердце больше не бьётся. Он мёртв. — Что? Сердце? — Линч в недоумении продолжал ждать ответа. — О чём ты блин говоришь? — Не моё… — тихо произнёс писатель. Его глаза задрожали, кости перестали ломить, а холод больше не доставлял дискомфорта. Вместо этого он почувствовал что-то ещё, что-то намного хуже. — Приятель? — настойчиво спросил журналист. — Твоё… — и тут всё рухнуло. — Моё? — удивлённо переспросил Линч, охваченный тревогой. — Что моё? — Я хочу есть — это пришло на смену холоду, и было ещё хуже. Это был не просто голод, а какая-то бездонная пустота внутри, отключающая разум и пробуждающая животный инстинкт. —Моё сердцебиения или что? — Линч начал нервничать. Джон медленно мотнул головой, закрыл глаза и повторил, словно заклинание — Я хочу есть, мать твою… — Тишина стала всё гуще, всепоглощающая, жуткая, медленная. До Линча дошло - это конец. Или… нет. Это только начало. Всё только начинается. — Я хочу есть! — крикнул писатель, распахнув глаза, которые теперь были алыми, без единого проблеска спокойствия. Они больше не были серыми, а красными, алыми как кровь. Линч очень любил его глаза, и пусть скрытые за стеклами очков они казались чем-то глубоким, полным смысла. Глаза — зеркало души, ведь так? Сейчас они были полны жажды. Писатель повалил друга на пол, прижал его и впился когтями в плечи поглубже. Его хватка стала мертвой, и любое неосторожное движения могло привести к серьёзной ране. Алая кровь потекла с плеча Егора струйками, как тонкий ручей. Всё, что ему оставалось корчиться от боли и пытаться образумить друга. — Джон! Прекрати! — крикнул журналист, но было уже поздно. Друг смотрел на него как на добычу. Черные зрачки расширялись, превращаясь в кошачьи, перемещаясь с лица на раненое плечо, покрытое кровью. Сейчас он больше походил на хищника, схватившего жертву. — Приятель, прошу! Прекрати! Я знаю, что ты этого не хочешь, — настаивал Линч, — М-мы... это, это ведь я! Егор Линч! Однако писатель, потянув руку, разорвал одежду на шее журналиста. Взгляд зацепился за его шею, и он понимал всё. Но сопротивляться было трудно. Жажда крови сильнее него. Его тело не слушалось. — Джон, вспомни, кто ты! Ты ведь не такой. Ты борешься с этим! Ты - охотник на нечисть! Прошу тебя… — голос Линча дрожал. Поняв, что его левая рука освободилась от хватки ¿вампира?, Линч быстро окинул комнату взглядом. Но его голову тут же прижали, что ещё сильнее обнажило шею. Джон прильнул к шее оппонента, вздохнув как после долгого вдоха свежего воздуха, однако всё ещё не решаясь нанести укус. Сдерживаясь. "Давай же! Сделай что-нибудь! Ты ведь не идиот твоя рука свободна! Хоть что нибудь прошу..." — мелькало в мыслях писателя. На удивления рука журналиста наконец поднялась, и вместо ожидаемого удара или пощечины по щеке писателя прошлась теплая волна прикосновения. Линч, казался, достаточно спокойным, будто смирившись со своей участью. На самом деле нет, но он не хотел чтобы его друг чувствовал себя паршиво, поетому мягко поглаживал щеку Джона так нежно, как никогда раньше. Казалось, что он совсем не прижат к полу и не лишен возможности пошевелиться. Так словно в ловушке на самом деле Джон, будто именно он тот, кто в плену. И, о боже… Как же он прав. — Всё в порядке, приятель, я здесь для тебя, — тихо произнёс Линч, его голос дрожал но был достаточно мягок. — Я понимаю, ты можешь умереть без крови. Лучше сделай это с моего согласия, тогда ты не будешь виноват. Прошу тебя. — Несколько слёз скатились по лицу журналиста. Его боль и страх были очевидны, но ведь сейчас Джону гораздо хуже. Егор решил сдерживать слёзы, чтобы не показать отчаяние. Линч смотрел на друга с мягкой, печальной улыбкой, всё так же гладя его по щеке. Когда лицо Джона приблизилось так, что можно было укусить, вместо ожидаемой боли Линч почувствовал лишь тёплые капли слёз на своей коже. Хватка на теле журналиста ослабла, рука, прежде державшая лицо, легла поверх ладони Егора. Холодная, как лёд, но такая родная… Егор перестал сдерживать слёзы, они безвольным потоком катились по его лицу, и в тишине слышались тихие всхлипы. Как же он будет рад умереть такой смертью — ради своего приятеля, ради Джона. — Я… я буду рад, если ты это сделаешь, — дрожащим голосом прошептал журналист. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт! Почему он такой? Джон мог и сам догадаться, что он так поступит. Конечно, это же Егор — мать его! Что ж ещё от него ожидать? Джон не хотел причинять ему боль, но иначе поступить было невозможно. Единственное, что он мог это постараться не обратить его, а значит - не кусать. Как бы ни зудели его приобретённые клыки, он не мог сделать этого. Освободив руку, он аккуратно поцарапал шею друга, оставив тонкую кровоточащую рану. Это была слабая, но достаточная рана, чтобы кровь начала медленно течь. Писатель тут же присосался к струйке, жадно пьянул кровь, стараясь не причинять боль. Егор не знал, не было ли ему больно из-за адреналина или из-за желания и старания Джона не навредить. Писатель не укусил, значит, опасности для Линча не было. Когда Джор оторвался, он вытер лицо, и его взгляд остановился на спокойном лице друга. Он мог подумать, что тот уснул, если бы не глаза, которые медленно открылись. — И… извини… — прошептал Джон, выглядел очень испуганным. Он вернул контроль над телом, но явно не наелся — видно было, что он всё ещё не сыт. Глаза писателя наполнились слезами, и он слез с журналиста, наконец, освобождая его. Но их разлука длилась недолго Егор тут же обнял Джона. Хоть ему и было холодно, но было приятно. — Ты - идиот! — пробормотал он, — Я до чёртиков испугался. Но я обещаю — мы найдём выход. У нас есть время, пока ты можешь держать себя в руках. Линч замолчал, затем продолжил — У меня есть одна идея. Помнишь про сумеречный рынок? Я уверен, что там мы можем найти что-то полезное.— На самом деле Джон, то шибко и не слушал, что говорит журналист. Хотя голод все ещё терзал его он был уверен, что находится именно там где должен. Там где его примут и таким, нечистью, тварью, но именно его. Того самого Джона, того который носит с собой револьвер даже в туалет. Тот который готовый продать все, что у него есть за острые крылышки, а теперь и за тепло которое дарит ему его приятель.