Ископаемые

      ‘Here there lies, and sleeps in the grave,       One whom Love killed with his scorn,       A poor little scholar in every way,       He was named François Villon.’              Энрико напоминал статую, отлитую из бронзы. Круглые скулы и квадратный подбородок очерчивали его необыкновенно яркое лицо с небесно-голубыми глазами и сливовым ртом. Он ужинал устрицами Марен-Олерон и холодным барбареско. Сочетание было так себе.       — Сегодня над башней я видел розовые облака. Год за годом счищают с фасада одну моду, истончая стены, а потом накладывают новую. Говорят, на облицовку потратили восемьдесят тонн перуанского мрамора.       — Держу пари на сто тысяч, что ты не выучишь роль за неделю! — его приятель попытался сменить тему беседы. Энрико уловил в его тоне скрытое злорадство.       Он скользнул взглядом по огромному затененному залу. Музыка звучала столь ненавязчиво, что диалог пары, ужинавшей за соседним столиком, был отчетливо слышен.       — Она утонула в пороках. Но кто бы мог пропустить весь этот scandale éclaté с ее браком! Говорят, что в первую брачную ночь муж положил ей под матрац горошину.       — Что ты опять жалуешься? Кому нужны эти динозавры? Сколько им, лет по сорок?       — Она почиет раньше, чем представится, — ухмыльнулась старуха в бриллиантовой тиаре.       — Я думал, это оттого, что с Джеком Дэниелсом ее дни проходят быстрее.       — Когда увидите красный закат, знайте, что она капитулировала перед одним из сотен мужчин.       — Маурицо Каттелан от мира моды, между прочим. Blue veins advocate everything.       — Я нашел тон своего монолога, — улыбнулся Энрико.       Тихонько шипело игристое, омары дразнили всеми оттенками алого, случайный звон приборов то и дело попадал в такт мягкой освежающей мелодии пианиста. Гости поглощали балийских поросят, консоме с яйцом-пашот, пироги из песочного теста под слоями джема, франжипана и миндаля; ванильное мороженое, обернутое тонким бисквитом со слоем малинового джема, бренди-снэп, крем-карамель и десерт «Poire belle Hélène», заказывали на утро жареные креветки. Будто соглядатаи, они сидели в полумраке и двигались подобно рыбкам в аквариуме — бесстрастные, оценивающие, воздыхающие, саркастичные, мечтающие, чувственные, холодные.       В глубине зала Энрико заметил Алису де Монтефельтро, совладелицу знаменитого дома моды и его главное достояние. Конечно, он сразу узнал эту даму, без фото которой не обходился ни один светский репортаж в Il Messaggero. Ее pièce de résistance был большим горбатым носом, который на кончике раскалывался на холмик Венеры. Невозможно было определить точно ее рост, искусно скрываемый драпированным топом и фрачными фалдами. В ее руках трепетал перламутровый веер с пышными белыми перьями, в высоко взбитых лилейно-белых волосах, как всегда, сияли свежие цветки бульденежа. Образ знаменитой модельерши завершал белый шифоновый шарф с косой черной полосой, небрежно завязанный на спине бантом.       За столиком напротив с кошачьей грацией присела девушка в платье струящегося шелка цвета калифорнийского персика. Пушистые ресницы, нежные завитки на затылке, хрупкая шея — девушка обернулась: белые глаза Алисы неотрывно наблюдали за ней. Они еще много раз взглянули друг на друга и прямо в упор, и исподтишка, через плечо. Монотонное жужжание голосов и вспыхивающие сигаретные огоньки делали молчаливую страсть гнетущей.       Официант принес мартини. Алиса встала и, грациозно покачиваясь, подошла к незнакомке.       — Как вас зовут?       — Изабелла.       — Моя единственная слабость…, — шепнула Алиса.       Алиса как будто не дышала, пахнула от нее чем-то сладким и чувственным: крепким табаком, клубничной карамелью, амброй, жасмином, туберозой, джин-тоником и австрийским лимонадом. Они соприкоснулись плечами, когда Алиса наклонилась, чтобы шепнуть Изабелле на ухо:       — Такой эскиз достоин внимания…Что любит милая девушка, чем предпочитает заниматься?       — Многим. Разным. Сейчас пишу роман. В моей голове апокалипсис. А еще у меня колоратурное сопрано.       — Такие, как я, тоже встречаются редко — драматическое контральто.       Алиса попросила место за роялем. По клавишам она водила, будто перышком, подчеркивая тончайшие оттенки голоса Изабеллы. До полуночи гостей развлекал этот изысканный спонтанный дуэт, притягивающий всеобщие взгляды. Мятежные улыбки обеих будто убеждали, что это музыка принудила гостей смеяться, шептаться, целоваться…       В черном Бугатти пахло дорогими сигаретами. Алиса достала портсигар и жадовый мундштук.       — Я не курю, — отказалась Изабелла.       В дизайнах Алисы чаще всего встречался красный, но сама кутюрье редко надевала этот цвет, считая его слишком вызывающим. Однако на сегодняшнюю премьеру Алиса выбрала что-то вроде алого бархатного бомбера и вишневую узкую юбку с длинным шлейфом.       Крыльцо чужого дома смыкалось белой аркой на фоне пламенеющей вечерней зари. Карло вышел навстречу. Пепельные волосы ниспадали на угловатое лицо. На своих тонких, но приятно изогнутых губах Карло, поцеловав Алису, почувствовал горечь.       — Ты чудесно выглядишь, — сказал он.       — Здесь просто плохое освещение.       — Опрокинем бокал шерри?       — Как и в тот раз, помнишь? Много лет назад, когда я выпустила первую коллекцию.       — И впервые надела эти прекрасные цветы!       — Когда я вспоминаю, то становлюсь очень сентиментальной. Иногда я лежу в постели, думаю о некоторых людях и прикасаюсь к себе. Иногда я думаю о тебе. Я мечтаю, если бы был шанс, могло бы у нас что-нибудь получиться? Я могу рассказать тебе все и быть собой. С тобой хорошо. Ты мне нужен. Мне нужны наши разговоры. У меня был нежный друг. Мне было восемнадцать, а ему сорок восемь. Где-то мы свернули не туда, но он был первым, кто смеялся вместе со мной.       — Грустно, когда людям приходится ходить на цыпочках вокруг других. Можешь рассчитывать на меня.       Карло понял, что возбуждается от запаха собственной помады для волос, когда к ним подошла женщина с бархатным взглядом печальных глаз. В руках, слепленных по образу арлезианской Венеры, она теребила цветок лилии.       — Я все еще пытаюсь понять, милый, делал ли ты в нашу первую брачную ночь то, что делаешь сейчас. Дождливым вечером я сидела в гостиной с пятью людьми и надеялась, что ты не забыл обо мне.       — Раньше ты была богатой наследницей, Рамона. Твои активы укротили мои амбиции.       — Это была дикая ночь. А утром…ты помнишь, как наклонил меня и использовал как поднос для завтрака?       Алиса потупилась, ее учащенный пульс отзывался набатом в груди Рамоны.       — Ах! Эта авантюра близится к развязке! — Рамона обняла Карло, поцеловала, когда он запрокинул голову, ощутила его, затаив дыхание.       После ужина втроем поехали в клуб. Карло преданно прижимался к Рамоне. В призрачном освещении покачивалась его мужественная голова. Алиса смотрела через плечо любовницы на своего любовника, в его раскрашенное светом лицо, на его сияющий нимб, образованный ночными огнями. Карло не преминул прикоснуться губами к губам Алисы. Глядя на них, Рамона почувствовала на корне языка горьковато-жгучее.       — Будь я чуть смелее, первой бы ввела в моду тот оттенок синего, помнишь? — почти неслышным голосом произнесла Алиса, будто божественное откровение. В ответ Рамона заполнила ее губы своими губами.       Неоновые огни города проникали в салон автомобиля через окна, стекая по напряженным лицам. Карло пытался держать взгляд на дороге. Когда в этом течении почувствовалась неподвижность, Рамона поняла, что щеки Алисы были в слезах. Она прикоснулась к ним языком.       — Едем в отель, — резко добавила она. По воздуху полосонул радостный скрип шин.       Болезненный спазм вытолкнул Алису из сна, похожего на обморок. Он вскрикнула:       — Черт, где я? — грудь замерзла. Алиса не помнила, как разделась до последней нитки.       В сумраке она нащупала теплую мужскую спину. Человек повернулся и включил тусклый свет, окрасивший ему волосы в темно-вишневый оттенок.       — Пьетро! — Алиса ласково заглянула в глаза мужа. Лицо его было покрыто россыпью бледных родинок, и она с нежностью поцеловала каждую.       — Как прошла ночь? — хрипло спросил он.       — Закончилась неоспоримым совершенством!       — Звучит как поздний завтра с мимозой! — саркастично ответил Пьетро. Он укутался в длинный халат и пошел к двери.       — Еще даже не светает!       — Дорогая, у нас впереди бизнес-план, так что растянем удовольствие!       День Изабелла провела быстро, с утра в который раз пролистав рукопись только что начатого романа. Спать удалось лечь лишь к полудню. Во сне Изабелла услышала бархатистый женский голос, наводящий леденящий страх:       «Car la nuit m’aime : elle a compris que je l’aimais…       Et, sachant que je suis résignée et lointaine,       Elle m’apporte, ainsi qu’en un coffret d’ébène,       La tristesse des autrefois et des jamais…»       Голос неумолимо сползал по ее шее, чьи-то холодные губы то и дело целовали ее в лоб. Сердце билось все быстрее, дыхание участилось, затем резко остановилось. Изабелла проснулась, последнее видение навсегда осталось в ее памяти: беловолосая, белоглазая женщина в белом одеянии, сверху до низу залитом алой кровью.       К публике на вечеринке после показа мод дома Монтефельтро Алиса вышла в белом шелковом платье с рукавами, похожими на лепестки розы. Наряд дополняли длинные черные перчатки и шляпка из цапли. Высоко взбитая напудренная прическа напрямую отправляла к пастелям Фрагонара. Она встретила Изабеллу в дверях, свет люстр потускнел, когда та вошла в своем сверкающем туалете из серебра и жемчуга. Губы ее горели на фарфоре белой кожи.       — Вы как Господин Великий Новгородом зимой, — ответила Изабелла на нежное приветствие хозяйки вечера.       — Говорят, в Восточной Европе такой лютый холод, что даже мертвые деревья готовы пустить в пляс…Я представлю вас мужу, синьору Пьетро де Монтефельтро.       Изабелла активно растрачивала состояние семьи на биеннале, светские вечеринки и бутики. Здесь, у Монтефельтро, она была впервые, поэтому решила поделиться своими дежурными воспоминаниями детства. Это была навязшая на зубах история о том, как когда-то слуги в имении первыми заподозрили, что интрижка связала непослушную дочь с одноклассником, и тут же доложили графу.       — Но папа не рассердился, я отвергла ухаживания, так как у мальчика было всего семьдесят одно поколение предков в родословной, а остальная часть оказалась разрушена временем, — смеясь, привычно вещала Изабелла.       Где-то вышла спеть кукушка, а в дупле тенью сидел ворон и отмерял каждый час.       — Сколько же скрываешь ты за вежливостью и полуфразами! — ухмыльнулся Пьетро на очередную реплику Алисы, прилагающей все усилия к тому, чтобы беседа не угасала.       — Ты сам поддаешься соблазнам: свою жемчужно-серую спальню украсил букетами сирени в костяном фарфоре!       — Синьор да Монтефельтро, о вашем новом аромате говорят, что вы сочетали в ингредиентах лишь те цветы, чьи лепестки имели приглушенный оттенок, — Изабелла продолжила знакомство.       — Видите ли, мне пришлось переставь кровать, и последние полгода я видел только янтарные витражи, — и Пьетро обратился к своей жене: — Алиса, дорогая, в следующий раз ты должна пригласить Изабеллу с нами в Рим. Отдохнем вместе по Piazza di Spagna!       — А вдруг мы встретим кого-нибудь из Понятовских или Валевских?       — Какая воодушевляющая глупость, Изабелла!       — Отнюдь, Алиса! Ты сама не из Вишневецких? — спросил Пьетро.       — Боже, я не помню!       — Недавно в Архиве ди Стато ди Фиренце я нашел интереснейшую запись об одном поляке. Во время своего пребывания в Риме в 1786 году, на Виа Аппиа была обнаружена могила прославленного полководца Спициона Африканского. Отважный польский князь опередил своего заклятого врага княгиню Любомирскую и пришел к этой реликвии раньше нее, так что первым купил погребальную урну победители Ганнибала и разрушителя Карфагена. Князь тотчас же отправил прах королю в Варшаву. Король бегал по дворцу, думая, куда ее поставить, а антиквар доказал ему, что во времени Спициона Африканского в таких урнах хранился прах принесенных в жертву телят.       — Это был племянник короля, Станислав Понятновский, и на долгие годы он стал посмешищем. Я не имею к нему никакого отношения!       — Среди фланирующих по залам праздной публики Энрико вышагивал зигзагами, пытаясь оказаться в поле зрения Алисы. Пьетро тут же уловил жадный блеск в ее глазах, столкнувшихся с бездонной голубизной взгляда жгучего стройного красавца.       — Изабелла, ваш друг тоже здесь?       — Ах, этот актер? Мы едва знакомы!       — Признаюсь, его персонажи весьма близки моему сердцу!       — Извини, у вас не будет прикурить? — Энрико, наконец, решился подойти к ним с сигаретой марки “Treasurer”. — Кто-то сравнивал счастье с чувством легкого недомогания, — лукаво молвил он. — И в очередной сигарете может быть объяснимый флер.       Пьетро первым протянул инкрустированную перламутром зажигалку.       — В фильмах вы звучите по-другому, — заметила Алиса, заглядывая в глаза актера.       — Как можно говорить своим голосом, если играешь?       — У меня такое чувство, что вам неловко, — она подошла еще ближе к Энрику, которые вытащил сигарету изо рта и замер. Алиса развязала актеру галстук и завязала заново. — Этот узел называется «Элдридж». Так лучше?       — Да.       Пьетро предложил Изабелле присесть, гарсон принес просекко. На их пальцах блестели украшений, у одного привлекательнее, чем у другого. Браслет Изабеллы были из прибрежной гальки, когда-то омываемой холодными водами Белого моря, и теперь искусно окованной серебром.       — Любопытство разрывало меня на части, Пьетро. Я подумала о выражении вашего лица, если бы вы могли прочитать страницы любовного послания, но я поспешила взять спички, поджечь его и выбросить в окно.       Они захотели еще. Пьетро налил в бокал Изабеллы слишком много, и вино пролилось. Пьетро тут же вынул из манжеты надушенный платок, встал на колени и уловил причудливый аромат ее волос — так терпко пахнут красные ягоды с гвоздикой.       — Я убедился. Я готов.       — Ваш портсигар пуст, — Алиса достала свой, туго набитый сигариллами, и протянула его Энрико. Тот заметил дрожь в ее руке.       Пока обслуга суетилась с шампанским, он, так, чтобы никто не заметил рвения, взял руки Алисы в свои. Их горячие ладони будто склеились, они не разняли их даже когда спускались по лестнице к выходу. Эти несколько часов в его небольшой студии будто омыли Алису теплыми потоками Гольфстрима. В отблесках огней из окон грудь актера сверкала, как доспехи рыцаря. Беспощадные чувства раздирали ему сердце. От изнеможения оба быстро погрузились в сон.       Открылась тяжелая дверь в столовую, где ждал Пьетро; меховое боа Алисы пушилось и вздымалось вокруг нее как черный туман. Пьетро подвинул для Алисы стул, подали аперитив.       — На твоем лице, дорогая, все существование благочестивых размышлений! Сегодня утром Изабелла заходила переписать один абзац.       — Я слышала о художниках, которые используют кисти, краски и холсты, но не слышала о юных романистках, которые не умеют пользоваться телефоном.       — Она не смешивает работу и удовольствия.       — Но прошлым летом дрифтовала по Тоскане, как чума по Европе…       — Есть планы на вечер?       — Я думаю, что лягу в постель пораньше и почитаю хорошую книгу.       — Чековую, полагаю…       Служанка накинула на колени хозяйке льняную салфетку, подали суп с мидиями.       — Извини, я не расслышала.       — Говорят, на днях ты очень энергично танцевала в клубе?       — Я и в оперу хожу слушать музыку, вот такая я выдумщица!       Спазмы раскалывали сердце и голову Алисы, в своей разлагающейся душе она не могла обнаружить ни единого потаенного уголка, где можно было бы укрыться.       — Дорогая, ты всегда недооценивала меня. Я поступил именно так, как сейчас думаешь.       Больше не прозвучало ни слова.       Алиса накинула манто и промчалась через город в такси.       Дыхание на несколько минут покинуло ее. Холодными руками она вынула из сумочки ключ. Страх исказил ее побелевшее лицо.       Внутри было темно. Влево и вправо двери комнат проваливались, будто в преисподнюю. В гостиной трещал камин, а двери на балкон оставались распахнутыми так, что звуки улицы скрыли вопиющее преступление. На закругленной лестнице, ведущей в спальню, лежали, раскинувшись, бездвижные тела Рамоны и Карло, с медленно высыхающими глазами. Дорогие одежды их не спасли. Алиса заскулила.       Она выползла в коридор и еле смогла встать, стук каблуков отзывался под потолком. Молниеносно распахнулась дверь и, как клубящийся черный дым, влетели несколько человек в костюмах. Первый выстрел расколол заряженный воздух, последующие посыпались градом, ударяя в грудь, в плечи, в живот. Жертва несколько раз отпружинила назад, задела кресло, уронила вазу. Новый выстрел откинул ее на перила балкона и тут ее дыхание остановилось.       Прежде чем Изабелла полюбила сигареты марки “Treasurer”, прошли месяцы, и курила она их по вечерам на террасе неаполитанского кафе.       — Суета! Так много суеты…Меня до сих пор тошнит. Холодно. Такое пустое место.       Пьетро протянул инкрустированную перламутром зажигалку, напевая колыбельную “Au Clair de la Lune”. Осветилось его постаревшее дряблое лицо, он замолчал.       — Язык тела понимают все…А гордость никому еще не была добродетелью.       — Ох, боже мой! Какие милые банальности…       — Совсем как твоя прическа, — сказал Пьетро.       Днем они скрывались от солнца на вилле, посасывая из широких бокалов с черным льдом то виски, то бренди, то кизиловую настойку. Как-то раз, когда Изабелла перечитывала Апулея, будто студент, пытающийся найти ответы к экзамену, Пьетро лежал головой у нее на коленях. Волосы у Изабеллы вились как пружины, упругие и густые, они пахли гвоздикой, и никак не мог Пьетро привыкнуть к этому запаху. В каждом движении Изабеллы он видел призрак убитой жены, ведь, казалось, она была полной противоположностью — пахла крепким табаком, клубничной карамелью, амброй, жасмином, туберозой, джин-тоником и австрийским лимонадом, и руки у нее были тонкими и пальцы как спицы, а волосы как будто бы и вовсе не опускались, зато всегда украшенные цветами.       Тем вечером они пошли в ресторан — одинокий и унылый маленький ресторан, в стенах которого когда-то был чей-то фамильный склеп. Пьетро занял маленький столик в укромном уголке, а Изабеллу попросил сесть в баре и кокетничать с незнакомцами. Она не скрывала своего наслаждения, охотно одаривала привлекательных итальянцев взглядами, уплетала горячий шоколад, много смеялась. Пьетро наблюдал из-за столика и много пил.       Когда ресторан совсем опустел, и хозяева подумывали уже закрыться, Пьетро встал, подошел к Изабелле и пригласил ее на танец. Они танцевали танго, замедленное в сотню раз, вышагивая между столами и купаясь в тусклом свете. Дрожание огней на кончиках свечей, расставленных по столам, ими восхищалось и как будто аплодировало.       

***

      Изабелла закидывала чемоданы в багажник черного Бугатти со словами:       ‘We have enough time to withdraw everything before this old ass wakes up.’       ‘A Golden one *, I’d say,’ said Ernesto sardonically. Он протянул Изабелле сигарету марки “Treasurer”.       Густая ночь скрыла их злодейства до утра.       — Я оставила для него записку на соседней подушке. Не представляешь, каково это ощущение, когда покидаешь старого, одинокого, несчастного и жаждущего не то любви, не то сострадания, не то банального внимания человека. Он болен, Эрнесто. Он болен одиночеством.       — Считай, что ты была на похоронах и вот-вот получишь наследство, — ответил Эрнесто.       — Я так и сделаю, — Изабелла одной затяжкой скурила оставшуюся половину сигареты.