Зверь

Горы, где располагалось поместье Лин Куэй, простирались к небу, как позвоночники мертвых титанов, погребённых под вековыми слоями льда. Снег здесь никогда не таял. Он копился, слеживался, превращался в лёд, белизну которого резали чёрные трещины ущелий. Ветер гудел, вытягивая из камней звуки, похожие на стон. Томаш Врбада стоял на краю пропасти, чувствуя, как холод пробирается под кожу, цепляется за рёбра, сливается с дымом, что клубился у него в груди. Эненра — демон, заточённый в его плоти, — шевелился, будто пытаясь вырвать сердце. Он выпустил дым. Тот выполз из горла чёрной лентой, обвил запястья, слился с тенями скал. Запах серы смешался с ароматом хвои, принесённым ветром с долины. Ниже, на тренировочной площадке, Куай Лян метал ледяные клинки в мишени. «Ш-ш-ш» — лёд рассекал воздух, впивался в дерево. Мальчик. Всего шестнадцать зим. Ещё не воин. Ещё не познал, как пахнет кровь, прилипшая к перчаткам. — Смоук. Томаш не обернулся. Узнал шаги. Тяжёлые, размеренные. Снег хрустел под сапогами, будто под ними ломались кости мертвецов. — Говори. — Миссия. Завтра. Голос командира был плоским, как лезвие. Томаш кивнул, сжав пальцы. Эненра заурчал, дым заплясал у его висков. — Где? — Порт Нимбо. Нужно доставить груз. — Один? — Один. Куай Лян обернулся. Щёки розовые от мороза, глаза слишком яркие для этого места. В них ещё теплилось то, что его родной брат давно похоронил под слоем льда. — С кем? — спросил мальчик. — Не твоё дело, — ответил их командир. Томаш стиснул зубы. Дым просочился сквозь них, закрутился воронкой у ног. Он ненавидел, как мужчина говорил с Куай Ляном. Как будто обрубал слова топором. Из-за домов показалась фигура Би-Хана. Отчего на лице Куая расцвела улыбка, а спина их командира опасливо сгорбилась. Би-Хан шёл, не оставляя следов. Сапоги с шипами впивались в лёд, но снег будто расступался, боясь запачкать его костюм — чёрный, как крыло ворона, украшенный небесно-синим. Лицо — маска. Ни морщин, ни эмоций. Только глаза. Голубые. Как трещины в леднике, за которыми пустота. Куай Лян замер. Ледяной клинок дрогнул в его руке, осыпав снег кристаллами. — Брат. Би-Хан кивнул. Не обнял. Не улыбнулся. Взгляд скользнул по Томашу. Задержался. Секунда. Меньше. Сердце Смоука ударило в рёбра. Эненра завыл, дым рванулся из ноздрей, спрятав румянец. Он почувствовал, как холод пронзил грудь — не внешний, а внутренний. Тот, что шел от демона, напоминая: «Ты не человек. Ты сосуд». — Ты… ранен? — Куай Лян сделал шаг вперёд, но застыл, будто наткнулся на невидимую стену. Би-Хан поднял руку в чёрной перчатке. Пальцы сжались, словно ловили невидимую нить. — Нет. — Останешься? — Нет. Повернулся. Ушёл. Снег не хрустел. Казалось, даже ветер замер, провожая его. Томаш выдохнул. Дым рассеялся, обнажив ладони, где капли пота уже застывали, словно слезы из стекла. Ночью Томаш брёл вдоль обрыва. Луна висела над горами, как вырезанный изо льда щит. Её свет резал тени, превращая скалы в скелеты гигантов, тех самых, что умерли здесь тысячи лет назад. Так, по крайней мере, гласили легенды. В долине, у потухшего костра, сидел Би-Хан. Снял перчатки. Руки — бледные, с длинными пальцами. На костяшках — засохшая кровь. Он тер их снегом, пока кожа не порозовела, а вода не потекла розовыми ручьями. Эненра заурчал: «Он как мы. Грязный». Томаш прижал ладонь к груди, чувствуя, как демон бьётся под рёбрами, словно пытаясь их сломать, играясь. «Молчи». Би-Хан поднял голову. Взгляд метнулся к скалам. Томаш отпрянул в тень. Дым окутал его, впитал запах страха, смешался со мраком. Когда он осмелился выглянуть, у костра никого не было. Лишь пятна на снегу. Красные. Как ягоды, раздавленные сапогом. Куай Лян точил клинок у пещеры. Камень скрежетал о сталь. «Скр-скр-скр». Звук резал тишину, как нож кишки. — Ты следишь за ним, — сказал юноша, не поднимая глаз. Томаш молчал. Дым вился вокруг его ног, лизал камни, цеплялся за ботинки. — Он… спрашивает? — Голос Куай Ляна дрогнул. Обо мне. Хотел добавить он. — Нет. — Почему? — Воины не спрашивают. Куай Лян провёл пальцем по лезвию. Кровь выступила, замёрзла алой бусиной. Он слизнул её, сморщившись. — Я стану таким же? Томаш посмотрел на тучи, ползущие с севера. Они напоминали дым, но другой. Без привкуса серы. — Возможно. Би-Хан вернулся с задания через неделю. Шёл медленно, волоча ногу. Плечо перевязано грязной тканью. Из-под повязки сочилась жёлтая жидкость — яд или гной. Запах металла и разложения шёл за ним шлейфом. Куай Лян бросился к нему, забыв о тренировках. — Брат! — Отойди. — Позвать лекаря? — Не нужно. Би-Хан прошёл мимо, не глядя. Но когда его взгляд скользнул по Томашу, тот заметил, что на дне его глаз что-то плескалось. Мутное, грязное и дрожащее. Боль? Усталость? Или что-то, что даже он не мог скрыть? Ночью Смоук прокрался к его комнате. Дым стелился по полу, заползал в щели, выискивая слабости. Би-Хан сидел на кровати. Рубашка сброшена на пол. Рана на плече пульсировала чёрными прожилками. Отравление. Смертельное, если не… — Уходи. Томаш бросил флакон с зельем на стол. Зелёная жидкость забулькала, словно живая. — Зачем? — Голос Би-Хана был ровным, но рука дрожала, сжимая окровавленную ткань. — Чтобы жил. — Тебе что с того? Дым сгустился, скрыв лицо Томаша. Он не ответил. Развернулся. Вышел. Утром флакон был пуст. Демон смеялся во сне. «Он умрёт. Ты видел рану. И ты будешь смотреть, как мальчик плачет». Томаш проснулся. Руки дрожали, в горле стоял привкус пепла. Дым вырвался изо рта, пополз к окну, сливаясь с ночью. На снегу — следы. Кто-то стоял снаружи. Смотрел. Утром у порога Томаша лежал кинжал. Лезвие — с гравировкой. Что-то личное, на языке, которого Томаш не знал. — Чей? — спросил он у Куай Ляна. Юноша отвернулся, бросая клинок в мишень. — Того, кого он вчера убил. Перед миссией во Внешнем мире Би-Хан пришёл к брату. Они стояли у обрыва, где ветер выл громче слов. — Вернёшься? — Куай Лян сглотнул, пряча дрожь в голосе. — Клану нужны деньги. — А тебе? Би-Хан замер. Взгляд упал на Томаша, прячущегося в тени деревьев. Глаза — трещины во льду. Глубокие. Пустые. Но на миг в них мелькнуло что-то. Сожаление? — Мне тоже. Он ушёл. Небо поднявшееся серой ватой, провисло над хрупкими молодыми деревьями, древними скалами и сыпало сухим разноцветным снегом. О его смерти они узнали через три дня. Томаш пытался представить его лицо. Одежда, наверное, порвана. Сапоги в крови. Лицо — спокойное. Впервые. Как оказалось позже, тела не было. Эненра выл, нюхая воздух. «Мёртв. Мёртв». Он сжёг его вещи, которые вынес из комнаты. Куай подумал, что это те, кто всегда ненавидел его брата. Какая ирония. Дым поднялся к небу, смешался с облаками, унёс с собой запах железа и пепла. Куай Лян стал Саб-Зиро через месяц. Томаш стоит на утёсе. Ветер рвёт одежду, смешивая снег с пеплом. Эненра спит, накормленный его странным, неожиданным горем. Внизу — мужчина бросает ледяные клинки. «Ш-ш-ш». Теперь он метит в живые мишени. Томаш выпускает дым. Чёрный. Густой. В нём — лицо с глазами льда. Руки в крови. Флакон с зельем. Демон шепчет: «Он хотел бросить». Томаш молчит. Снег засыпает следы. Остаётся только ветер.