Грязное мяско

      Волгоград в ту осень дышал смогом и гнилью. Заводские трубы, словно проржавевшие иглы, впивались в серое небо, а Волга несла мутные воды, смешанные с отходами и чьей-то забытой надеждой. Алина шла по набережной, сжимая в кармане куртки окровавленный кулон — серебряную сову с выбитым глазом. Это была последняя вещь матери. Последний след.       Полиция закрыла дело через неделю.       — Мигранты! — буркнул участковый, даже не взглянув на фото. — Или бродяги. Сами знаете, район.       Но мать работала медсестрой в ночную смену. Возвращалась домой через подворотни, где тени были гуще крови. Алина обыскала каждый из них. И нашла.       В третьей подворотне, за мусорным баком, пахло мочой и разложением. Фонарик выхватил из тьмы пятно ржавого цвета на асфальте. Кровь. Рядом — зуб. Не человеческий, нет. Клык, гнилой, с обломанным корнем. Но на заостренном конце белели крошечные обрывки кожи. Человеческой. Алина завернула находку в платок, руки дрожали.       — Ты чего тут копаешься? — хриплый голос заставил её обернуться.       Старик в промасленной телогрейке стоял, опираясь на палку. Глаза мутные, как у дохлой рыбы.       — Ищу маму. Она пропала...       — Уходи, — прошипел он, — тут Свинопас ходит.       Слово повисло в воздухе, липкое, как паутина.       — Кто?       Старик плюнул, слюна смешалась с грязью под ботинками.       — Легенда. Ещё мои деды шептались. Женщин крадет, в скот превращает. На ферме своей, у реки.       Алина засмеялась — резко, нервно.       — Вам бы к психиатру.       — Сам видел, — старик внезапно схватил её за руку, ногти впились в кожу. — Лет сорок назад. Девку из соседнего двора нашли... Без рук. Рот проволокой зашит. В животе — дерьмо и черви. Свиные.       Он отпустил её, скрипя зубами.       — Уходи, пока не поздно.       Алина не ушла.

***

      Ночью она спустилась в канализацию. Люк скрипел, как нечисть в сказке. Фонарик выхватывал стены, покрытые слизью и граффити: «Здесь был Вован», «Смерть свиньям!». Воздух гудел от гнили.       — Мама... — шептала Алина, пробираясь через тоннель.       Труп нашли через полчаса.       Девушка. Молодая. Голая. Руки и ноги отрезаны аккуратно, как ветки у розового куста. Рот — черный шов, проволока впилась в губы, ссохшиеся в вечной гримасе. Живот вздут. Алина, превозмогая тошноту, присела рядом. Фонарик дрожал в руках.       Шрам. Длинный, грубый, от грудины до лобка. Края кожи заросли неровно, будто зашивали тупой иглой. Внутри — трубка. Зонд.       Алина дотронулась до живота. Холодная плоть поддалась, издав хлюпающий звук. Из полуоткрытого шва выползла личинка. Белая, жирная. За ней — ещё одна. И ещё.       — Боже... — прошептала она, отскакивая.       Но «бога» здесь не было. Только свиньи.       Внезапно труп задергался. Алина вскрикнула. Живот разорвался, как перезревший плод. На бетон хлынула зловонная масса: полупереваренный кал, слизь, сотни личинок. Они копошились, слепые и жадные. Среди гнили блеснуло что-то металлическое.       Алина, стиснув зубы, сунула руку в кишки.       Кулон. Совершенно такой же, как у матери. Серебряная сова. Выбитый глаз.

***

      Расследование приводит Алину в район старой свинофермы, закрытой после череды убийств в 90-х. Ржавые ворота висели на петлях, словно сломанные челюсти. На табличке «Осторожно! Асбест!» кто-то нацарапал ножом: «Здесь мясо плачет». Ветер гнал по пустырю пластиковые пакеты, цеплявшиеся за колючую проволоку, будто призраки, пытающиеся сбежать.       Ночью она пробирается внутрь через дыру в заборе. Фонарик выхватывал облупленные стены корпусов, груды битого кирпича, бутылки с застывшей мочой. Воздух был густым, сладковато-гнилостным — запах старой крови и разлагающегося жира.       Под ногой хрустнуло. Алина посветила вниз. Кость. Человеческая берцовая, обглоданная до блеска. Рядом — клочок женского белья, засохший в черной луже. Она шла дальше, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться через горло.       Лаз обнаружился случайно — железная дверь, присыпанная землёй, замаскированная под груду шин. Замок висел открытым, словно её ждали. Лестница вниз была скользкой от плесени. С каждым шагом запах усиливался: теперь это была смесь аммиака, гноя и чего-то кислого, будто прокисшее молоко, смешанное с желчью.       Подземный бункер.       Бетонные стойла, залитые желтым светом ламп накаливания. Цепи, приваренные к стенам, вонь гниения, пропитавшая каждый сантиметр пространства. И звуки. Хлюпанье. Хриплое хрюканье. Шорох кожи по бетону.       Алина зажала рот рукой, чтобы не закричать.       Они ползали по полу, как белые слизни. Женщины. Или то, что от них осталось. У одной вместо рук были культи, обмотанные грязными бинтами. У другой — рот, заросший рубцовой тканью, лишь дырочка для зонда, торчащего из горла. Третья волочила за собой распухший живот, из промежности которой сочилась зеленоватая жидкость. Их кожа была покрыта струпьями, волосы вырваны клочьями, глаза — мутные шары, лишённые зрачков.       — Корм… — забормотала одна, тычась головой в решётку. — Корм…       Из темноты вышел он.       Григорий Семёнов. Бывший хирург, лишённый лицензии за то, что вскрыл живого пациента, чтобы «посмотреть, как бьётся сердце наркомана». Он был одет в прозрачный плащ из полиэтилена, заляпанный коричневыми пятнами. В руке — ножницы для рёбер, тупые концы которых блестели, как клыки.       — Новенькая? — его голос звучал, будто сквозь слой жира. — Ты опоздала. Сегодня уже раздача.       Он швырнул на пол ведро. Внутри шевелилось что-то белое, липкое. Личинки. Толстые, размером с палец, они извивались в комке полупереваренного мяса. Женщины бросились к еде, тычась лицами в массу, чавкая, хрипя. Одна из них откусила кусок соседки — та даже не закричала.       — Видишь, как они благодарны? — Семёнов ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы с чёрными промежутками. — Я даю им цель. Служить высшему благу.       Алина отступила, натыкаясь на стену. Рука нащупала что-то мягкое — кишки, свисающие с крюка.       — Мама… — прошептала она.       — Мммм! — Семёнов погладил лезвие ножниц. — Новое мяско. Да еще и молодое.       Алина рванула вперёд, схватив с пола ржавую трубу. Удар пришёлся ему в плечо. Семёнов зарычал, выбивая оружие из её рук. Его ладонь вцепилась в её шею, прижимая к стене.       — Ты сильная. Хорошие бёдра. — Он провёл лезвием по её животу, разрезая куртку. — Детей будешь рожать. Много детей.       Из темноты вынырнула тень. Одна из женщин — та, с культями вместо рук — впилась зубами в его голень. Семёнов взревел, отпустив Алину.       — Сучка! Я тебя в фарш пущу!       Алина бросилась к выходу, спотыкаясь о лужи крови и обрывки плоти. За спиной гремели цепи, хрипели голоса. Она влетела в узкий коридор, стены которого были усеяны крючьями с полосками кожи. В конце — дверь с надписью «Цех».       Внутри пахло копчёностями.       Конвейерная лента, заляпанная бурыми пятнами. На крюках висели тушки — не свиней. У одной сохранилась грудь, у другой — татуировка на лопатке: «Любимый Вадим». На столе громоздились банки с надписью «Деликатесная. Свинина по-домашнему».       Семёнов появился в дверях, дыша хрипло.       — Всё мясо идёт в магазины. — Он вытер лицо окровавленным рукавом. — Люди жрут и хвалят. Говорят, «как в детстве». Ха!       Алина схватила банку, швырнув её ему в голову. Стекло разбилось, обнажив розоватые кусочки с синими прожилками. Семёнов завыл, царапая лицо осколками.       — Ты… ты…       Она побежала к другому выходу, в груди горел огонь. Лестница наверх.       Но побег был иллюзией.

***

      Воздух в стойле был густым, как кисель из гноя. Алина ползла на коленях, цепляясь за решётки, из которых торчали обрывки проволоки и волосы. Её пальцы скользили по лужам засохшей крови, а фонарик, почти севший, выхватывал из тьмы обрубки тел, прикованных цепями к стенам. Женщины — если их ещё можно было так назвать — шевелились, как личинки в банке. Их рты, зашитые проволокой, издавали булькающие звуки. Глаза, лишённые век, слезились желтоватой жидкостью. Одна из них, с животом, раздутым до размеров арбуза, протянула к Алине культю вместо руки, скрипя горлом:       — Ма…ма…       Алина застыла. Голос. Этот хриплый, надорванный голос. Она узнала его даже сквозь годы боли.       — Мама?       Фонарик дрогнул. Свет упал на лицо, изуродованное шрамами, но всё ещё сохранившее черты. Щеки ввалились, кожа обвисла, как гнилая ткань, но глаза… Глаза были её. Мамины. Карие, с золотистыми крапинками. Те самые, что смотрели на неё с фотографии на тумбочке.       — Мама!       Алина бросилась к решётке. Цепи заскрипели. Женщина — нет, её мать — лежала на боку, живот вздут, как у термитницы. Кожа на нём была растянута до прозрачности, сквозь неё просвечивали синие вены и что-то… движущееся. Плод. Но не человеческий. Шипастая спина, крючковатые лапы, морда, утыканная клыками. Он бился внутри, разрывая плоть изнутри.       — Как… — Алина схватилась за прутья, пальцы соскользнули со слизи. — Боже, как это…       — Она не справилась.       Григорий стоял в проходе, перепачканный кровью и сажей. В руке он держал нож для разделки туш — длинный, с зазубренным лезвием. Его глаза блестели, как у голодного пса.       — Первые три вырезал сразу. Плакали, сволочи. А этот… — Он ткнул ножом в живот матери. Та застонала, из шва между губами брызнула пена с кровью. — Этот оказался живучим.       Алина рванулась к нему, но Григорий схватил её за волосы, пригнув к полу. Его дыхание пахло гнилыми зубами и формалином.       — Ты же видела банки? «Свинина по-домашнему». Ха! Твоя мамаша кормила пол-Волгограда. Её мясо — нежное, сочное. Особенно грудки… — Он провёл языком по лезвию, оставив на нём кровавую полосу. —А теперь твоя очередь.       Его кулак врезался ей в висок. Мир поплыл. Алина упала на бетон, лицом в лужу тёплой слизи. Григорий волок её по коридору, бормоча что-то о «новых экспериментах».

***

      Очнулась она в операционной. Если это можно было так назвать. Стол из ржавого металла, прикованный к полу. Над ним — лампа с жёлтым абажуром, усеянная мёртвыми мухами. На полках — инструменты: скальпели с зазубренными краями, щипцы для вырывания ногтей, паяльник с присохшими кусками кожи.       Григорий стоял у раковины, споласкивая окровавленные руки. На столе рядом лежала её мать. Живот уже вскрыт. Чудовище, копошащееся внутри, исчезло.       — Не переживай. — Он повернулся, улыбаясь. — Отросток отправил к братьям. В фарш.       Алина дёрнулась, но наручники впились в запястья. Металл прохладный, как кости мертвеца.       — Тебе повезло. — Григорий подошёл, держа в руке шприц с мутной жидкостью. — Ты крепкая. Выносливая. Таких я оставляю… для размножения.       Игла вонзилась в шею. Жидкость жгла, как кислота. Тело скрутило спазмом. Григорий расстегнул её джинсы, засунул руку внутрь. Его пальцы, грубые, как наждак, впились в плоть.       — Свиньи — лучшие отцы. — Он наклонился, дыхание горячее, как выхлопная труба. — Их сперма… цепкая.       Алина закричала, когда он вошёл в неё. Не членом. Чем-то другим. Холодным, извивающимся. Она увидела это краем глаза — зонд, обмотанный колючей проволокой.       — Это для стимуляции, — прошипел он, вкручивая инструмент глубже. — Чтобы матка запомнила…       Боль была огненной волной. Она рванулась, ломая кожу о наручники. Григорий смеялся, вытаскивая окровавленный зонд.       — Теперь очередь отца.       Из темноты вышло оно. Свинья. Но не животное. Человекоподобное существо на кривых ногах, с мордой, усеянной бородавками. Клыки торчали из рта, как ржавые гвозди. Пахло оно гниющим мясом и медным привкусом крови.       — Мой лучший самец. — Григорий погладил тварь по спине, оставив кровавый след. — Он оплодотворил уже двадцать три самки. Ты будешь двадцать четвёртой.       Свинопас хрюкнул, желтые глаза уставились на Алину. Его член — толстый, покрытый шипами — уже был эрегирован.       — Нет…       Алина вырвала руку из наручника, сломав запястье. Кость хрустнула, но боль была ничто по сравнению с ужасом.       — НЕЕЕЕТ!       Она рванулась к двери, но Григорий поймал её, вонзив ножницы в плечо. Лезвия сомкнулись, перерезая сухожилия.       — Куда же ты, блядь? — Он повалил её на стол, прижимая коленом к груди. — Ты должна дарить жизнь.       Свинопас приблизился. Его клыки скользнули по её животу, оставляя кровавые борозды. Алина закричала, когда чудовище вонзилось в неё. Шипы рвали плоть, кровь хлестала на бетон. Григорий смеялся, записывая всё на старую камеру.       — Прекрасно… Прекрасно!

***

      Дни слились в кровавый кошмар. Её кормили экскрементами, смешанными с мясом предыдущих жертв. Гнилые овощи, проткнутые клыками свиней. Воды не давали — заставляли пить из лужи, где плавали личинки. Язык вырвали.       Когда она забеременела, Григорий стал приходить чаще. Щупал живот, измерял температуру ректальным термометром, бормоча:       — Растёт… Растёт мой мальчик…       Ребёнок — если это можно было так назвать — двигался. Пинал её изнутри копытами. Иногда Алина видела его во сне: морду, как у отца-свиньи, человеческие руки с когтями.       Однажды ночью Григорий принёс ножи.       — Пора. — Он точил лезвие о бетон, искры летели в темноту. — Малыш хочет на волю.       Алина лежала на столе, живот колыхался, как мешок с гадюками. Наручники сняли — зачем? Она всё равно не могла бежать. Ноги были покрыты язвами, кости переломаны.       Но она видела лампу. Ту самую, с жёлтым абажуром.       Григорий приблизился, нож блеснул.       — Не бойся. Сделаю аккуратно…       Алина рванулась вперёд, схватив лампу. Удар пришёлся ему в висок. Стекло разбилось, оголённые провода шипели, как змеи.       — Сучка! — Григорий завыл, хватаясь за лицо. — Я тебя…       Она впилась зубами в его горло. Кровь хлынула, горячая и солёная. Григорий захрипел, рухнув на пол. Лампа упала, искры попали в лужу бензина от канистры в углу.       Огонь вспыхнул мгновенно. Пламя лизало стены, пожирая банки с мясом, документы, тела в стойлах. Свинопас заревел, метнувшись в коридор, но огонь уже пожирал его шкуру.       Алина выползла из бункера, волоча раздутый живот. За спиной гремели взрывы, крики сливались с рёвом пламени.       Оно лизало её пятки, когда Алина выползла на поверхность. Воздух вонял горелым мясом и пластиком. Где-то внизу, под землей, кричали те, кого не успели спасти. Или не стали. Она перекатилась через край люка, живот ударился о камни. Что-то шевельнулось внутри — острым, как бритва, копытом.       Полицейские фонари выхватили её из темноты.       — Живая! — кто-то закричал.       Руки в перчатках схватили её за плечи, перевернули на спину. Мундир с нашивкой «ОМОН» мелькнул перед глазами.       — Где Семёнов? — лицо омоновца было плоским, как доска. Шрам от уха до подбородка.       Алина открыла рот, но вместо слов вырвался хрип. Языка не было. Только черная дыра, зашитая проволокой.       — Бля, — омоновец отпрянул. — Эту в фургон. Остальных — добить.       Выживших женщин, ползающих за ней по земле, словно слизней, расстреляли на месте. Пули хлюпали в раздутые животы, взрывая их, как воздушные шары с гнилью. Кишки падали на асфальт с мокрым шлепком.       Алину швырнули в металлический ящик, пахнущий хлоркой и спермой. Стены были исцарапаны ногтями. Надпись кровью: «Они едят детей».

***

      Новая ферма оказалась под Волгоградом-2, в бывшем бункере ПВО. Лифт спускался три минуты. Воздух густел от вони — смесь формалина, разлагающейся плоти и дешевого дезодоранта.       Её притащили в операционную. Белые кафельные стены, оборудование последнего поколения. На столе — набор хирургических инструментов из нержавеющей стали. И люди. В костюмах Armani, с часами Patek Philippe на запястьях.       — Клиенты, — мясник в резиновом фартуке ткнул скальпелем в её живот. — Платят миллионы за эксклюзив.       Один из мужчин, лысый, с лицом как у выдохшегося алкоголика, приблизился. Пальцы в перстнях сжали её подбородок.       — Беременная. Идеально. — Его дыхание пахло трюфелями и коньяком. — Я возьму сердце плода. Сырым.       Мясник засмеялся, включив пилу.       — Сначала процедура.       Они приковали её к столу ремнями из воловьей кожи. Инъекция в шею парализовала тело, но не сознание. Пила вошла в левое запястье, перемалывая кость в розовую пыль. Кровь брызнула на белый халат хирурга.       — Свиньям руки не нужны, — пробормотал он, отшвыривая кисть в ведро.       Потом взялись за ноги.

***

      Очнулась она в стойле. Проволочная клетка два на два метра. Пол залит желтой жидкостью — мочой, гноем, чем-то еще. Напротив, за решеткой, сидели другие. Девушка с выколотыми глазами жевала собственные пальцы. Пожилая женщина с дыркой вместо влагалища напевала колыбельную, качая пустой одеяло.       — Добро пожаловать в клуб, — хриплый голос заставил её повернуть голову.       Мужчина в соседней клетке был прикован к стене цепью, пропущенной через кольцо в носу. Его лицо напоминало размороженный фарш.       — Они называют это «элитным питанием». — Он показал на кормушку, полную розовой кашицы. — Это наши дети.       Алина вздрогнула. Живот уже не болел. Он был плоским.       — Где...       — Выскоблили. — Мужчина засмеялся, обнажив черные пеньки зубов. — Подали на банкете. Говорят, печень у младенцев — деликатес.       Ночью пришли за ней.       Двое охранников в масках с изображениями свиней втолкнули её в зал, устланный коврами из человеческой кожи. За столом из полированного черного дерева сидели они — мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях. На столе — серебряные блюда с мясом, украшенным ягодами и золотой фольгой.       — Героиня! — высокий блондин с лицом манекена поднял бокал с кроваво-красным вином. — Ты накормила наших лучших клиентов!       Его сосед, толстяк с родимым пятном в виде свиного уха на щеке, ткнул вилкой в кусок мяса на своей тарелке.       — Филе матки — восхитительно. Хрустит, как хрящик.       Охранник швырнул Алину на колени. Руки-культи прижали к полу.       — Теперь десерт, — блондин кивнул.       Из тени вышел он. Тот самый Свинопас. Теперь в костюме и галстуке. Его морда была гладко выбрита, клыки отполированы до блеска.       — Плод был слаб, — прохрипел он, расстегивая ширинку. — Попробуем еще раз.       Они держали её, пока он входил. Шипы на члене рвали остатки плоти. Кровь текла по бедрам, смешиваясь с дорогим паркетом. Гости аплодировали.       — Браво!       — Истинный гурман!       Свинопас рычал, вгоняя в неё всё глубже. Его яйца, покрытые бородавками, хлопали по её бёдрам.       — Ты будешь рожать. Снова и снова. — Он впился клыками в её плечо, вырывая кусок мяса. — Пока не умрешь.       Но Алина уже не чувствовала боли. Где-то в глубине сломанного сознания щёлкнул выключатель.       Она сжала зубами его мошонку.       — Мама... — прошептала она пустотой рта.       Но мама уже не ответит. Её съели.       Вкусной была.